Французская революция. Великая французская и Великая Октябрьская революции: опыт сравнительного анализа

Исторические параллели всегда поучительны: они уясняют настоящее, дают возможность предвидеть будущее, помогают выбрать правильную политическую линию. Надо только помнить, что следует указать и объяснить не только сходства, но и различия.

Нет вообще более нелепого и противоречащего истине, действительности выражения, чем то, которое гласит "история не повторяется". История повторяется так же часто, как и природа, повторяется слишком даже часто, почти до скуки. Конечно, повторяемость не означает тожества, но ведь тожества не бывает и в природе.

Наша революция во многом сходна с великой французской революцией, но она не тожественна с ней. И это прежде всего заметно, если обратить внимание на происхождение обеих революций.

Французская революция произошла рано - на заре развития промышленного капитализма, машинной индустрии. Поэтому, будучи направлена против дворянского абсолютизма, она ознаменовалась переходом власти из рук дворянства в руки торговой, промышленной и сельскохозяйственной буржуазии, причем видную роль в процессе образования этой новой буржуазии сыграло распыление старой дворянской крупной собственности, главным образом дворянского землевладения, и ограбление старой буржуазии, чисто торговой и ростовщической, сумевшей и успевшей приспособиться к старому режиму и вместе с ним погибшей, поскольку отдельные ее элементы не переродились в буржуазию новую, как то же самое случилось и с отдельными элементами дворянства. Именно, распыление собственности - земельной, домовладельческой и движимой - создало возможность быстрой капиталистической концентрации и сделало Францию буржуазно-капиталистической страной.

Наш абсолютизм оказался гораздо более гибким, более способным к приспособлению. Конечно, здесь помогли общие экономические условия, в значительной мере имевшие мировой масштаб и размах. Русский промышленный капитализм стал зарождаться тогда, когда в передовых странах Запада - Англии и Франции - развитие капиталистической индустрии было уже настолько мощным, что заметны стали первые проявления империализма, и в отношении нашей отсталой страны это сказалось в том, что падающее дворянское самодержавие и подгнивающая его социальная опора нашли поддержку в заграничном финансовом капитале. Крепостническое хозяйство, даже после формальной отмены крепостного права, сохранилось надолго вследствие сельскохозяйственного кризиса, постигшего весь старый свет и прежде всего Европу западную и восточную с приливом дешевого заокеанско-американского, автралийского, южно-африканского хлеба. Наконец, отечественный и промышленный капитализм в значительной мере находил поддержку и питание своим грубо-хищническим аппетитам в гибкой политике самодержавия. Два крупных факта особенно свидетельствуют об этой гибкости: отмена крепостного права, укрепившая отчасти царистские иллюзии в крестьянстве и сдружившая с самодержавием буржуазию, и промышленная, железнодорожная и финансовая политика Рейтерна, в особенности Витте, скрепившая содружество буржуазии и самодержавия еще на несколько десятилетий, причем это содружество было лишь временно поколеблено в 1905 году.

Таким образом, ясно, что и тут и там - и у нас, и во Франции - острие оружия и первый его удар были направлены против дворянского самодержавия. Но раннее наступление французской революции и запоздалость нашей - такая глубокая, резкая черта различия, что она не могла не отразиться на характере и группировке движущих сил обеих революций.

Что такое в социальном смысле, в отношении классового состава, представляли собою основные движущие силы великой революции во Франции?

Жирондисты и якобинцы - вот политические, случайные, как известно, по своему происхождению, названия этих сил. Жирондисты - крестьянская и провинциальная Франция. Их господство началось во время революции министерством Ролана, но и после 10 августа 1792 года, когда окончательно рухнула монархия, они удержали власть в своих руках и, возглавляемые фактически Бриссо, отстаивали власть провинции, деревни против преобладания города, особенно Парижа. Якобинцы во главе с Робеспьером настаивали на диктатуре, главным образом, городской демократии. Действуя вместе при посредничестве Дантона, сторонника единения всех революционных сил, и якобинцы, и жирондисты сокрушили монархию и разрешили аграрный вопрос, продав по дешевке конфискованные земли духовенства и дворянства в руки крестьян и отчасти городской буржуазии. По преобладающему составу обе партии были мелкобуржуазны, причем крестьянство больше тяготело, естественно, к жирондистам, а городская мелкая буржуазия, особенно столичная, была под влиянием якобинцев; к якобинцам же примыкали и сравнительно немногочисленные тогда во Франции рабочие, составившие крайнее левое крыло этой партии под предводительством сначала Марата, потом, после его убийства Шарлоттой Корде, Гебера и Шомета.

Наша революция, будучи запоздалой, возникнув в условиях большего, чем то было в великую французскую революцию, развития капитализма, именно по этой причине имеет очень сильную пролетарскую левую, мощь которой временно была усилена стремлением крестьян захватить помещичью землю и жаждой "немедленного" мира солдатскою массой, утомленной затянувшейся войной. Но по той же причине, т.е. вследствие запоздалости революции, и противники левых, коммунистов-большевиков, - социал-демократы меньшевики и к ним более или менее близкие группы социал-демократии, а также социалисты-революционеры - были в большей мере пролетарскими и крестьянскими партиями, чем жирондисты. Но при всех различиях, как они ни значительны, ни глубоки, одно общее, большое сходство остается, сохраняется. Оно фактически, может быть, даже против желания борющихся революционных сил и партий, выражается в розни интересов между городской и сельской, деревенской демократией. Большевики на деле представляют собою исключительную диктатуру города, сколько бы они ни твердили о примирении с крестьянином-середняком. Их противники стоят за интересы крестьянства - меньшевики и с-д. вообще по соображениям целесообразности, из твердого убеждения, что пролетариат может победить только в союзе с крестьянством, социалисты-революционеры - принципиально: они - типичная крестьянская, мелкобуржуазная партия во главе с идеологами утопического, но мирного социализма, т.е. представители городской мелкобуржуазной интеллигенции из кающихся дворян отчасти, но в особенности из кающихся разночинцев.

И сходством, и различием происхождения, и движущих сил обеих революций объясняется также их ход.

Мы не будем здесь касаться истории Национального и Законодательного Собраний во Франции конца XVIII в., то была в сущности лишь прелюдия революции, и для наших целей сейчас она имеет лишь второстепенный интерес. Важно здесь то, что сложилось и случилось во Франции после 10 августа 1791 г.

Две грозные опасности стояли тогда перед революцией: угроза внешнего нападения, даже прямые неудачи революционных войск в борьбе с военными силами европейской реакции и контрреволюционное внутреннее движение в Вандее и других местах. Измена главнокомандующего генерала Дюмурье и успехи повстанцев одинаково лили воду на мельницу Робеспьера и якобинцев. Они потребовали диктатуры городской демократии и беспощадного террора. Конвент не посмел противиться натиску парижских рабочих и мелкой столичной буржуазии. Жирондисты сдали позицию в деле короля, и 21 января 1793 г. Людовик XVI был казнен. 29 июня были арестованы и жирондисты, и их ждала также гильотина. Жирондистские восстания на юге и в Нормандии были усмирены. 10 июля 1793 г. Робеспьер встал во главе Комитета общественного спасения. Террор возведен был в систему и стал последовательно и беспощадно проводиться и Комитетом, и комиссарами Конвента.

Объективные задачи, стоявшие перед революцией после 10 июля 1793 года, сводились к устранению внешней опасности, установлению внутреннего порядка, борьбе с дороговизной и хозяйственной разрухой, упорядочению государственного хозяйства, - в первую голову расстроенного выпусками бумажных денег денежного обращения. Внешние нападения были отражены; восстания внутри страны были подавлены. Но оказалось невозможным уничтожить анархию, - она напротив росла, увеличивалась, распространялась все шире. Немыслимо было уменьшить дороговизну, удержать падение цены денег, уменьшить выпуски ассигнаций, прекратить хозяйственную и финансовую разруху. Фабрики работали очень слабо, крестьянство не давало хлеба. Пришлось снаряжать в деревню военные экспедиции, насильственно реквизировавшие хлеб и фураж. Дороговизна дошла до того, что за обед в ресторанах Парижа платили 4000 франков, извозчик за конец получал 1000 франков. С хозяйственной и финансовой разрухой диктатура якобинцев не справилась. Положение городских трудящихся масс стало поэтому невыносимым, парижские рабочие подняли восстание. Восстание было подавлено, и вожди его Гебер и Шометт поплатились за него жизнью.

Но это значило оттолкнуть от себя наиболее активную революционную силу - столичных рабочих. Крестьяне давно уже перешли в стан недовольных. И потому Робеспьер и якобинцы пали под ударами реакции: 8 термидора они были арестованы, а на следующий день 9 термидора (27 июля 1794 г.) Робеспьер умер под ножом гильотины. Фактически революция была кончена. Только реакции и более всего Наполеону удалось справиться с хозяйственной разрухой грубыми средствами: ограблением Европейских стран - прямым, посредством военных реквизиций, конфискаций, грабежей, территориальных захватов, и косвенным - путем введения континентальной блокады, давшей огромные выгоды французской промышленности. Диктатура якобинцев в одном отношении подготовила Наполеону его хозяйственную удачу: она способствовала созданию новой буржуазии, оказавшейся достаточно энергичной, предприимчивой, ловкой, приспособившейся к спекуляции в эпоху дороговизны и потому сменившей старых буржуазных приспешников дворянства и дворянского самодержавия, с времен Кольбера привыкших питаться подачками с барского стола. В том же направлении образования капиталистической буржуазии - только уже не промышленной, а сельскохозяйственной - повлияла и аграрная реформа времен великой революции.

Во многом сходны, при некоторых отличиях, были и объективные задачи нашей революции, сложившиеся и ставшие во весь рост после крушения нашей монархии. Надо было подавить внутренние контрреволюционные силы, сдержать центробежные течения, воспитанные гнетом дворянского царизма, уничтожить дороговизну, финансовую и хозяйственную разруху, решить аграрный вопрос - все сходные задачи. Особенность момента в начале революции заключалась в том, что настала необходимость скорейшей ликвидации империалистической войны: этого не было во Франции конца XVIII века. Была еще одна особенность вследствие запоздалости нашей революции: находясь среди передовых капиталистических стран, вкусив сама плодов от капиталистического древа познания добра и зла, Россия была удобной плодородной почвой для произрастания теории и практики немедленного социализма или коммунизма, социалистического максимализма. И эта почва дала пышные всходы. Этого, естественно, не было или почти не было, если не считать попытки Бабефа и то более поздней - в 1797 г., - в великую революцию во Франции.

Все революции совершались стихийно. Нормальное, обычное, рутинное их течение направлено в сторону обнаружения, выявления массами населения всей их классовой сущности на той ступени социального развития, которая ими достигнута. Попытки сознательного вмешательства в ходе событий наперекор этому обычному течению в русской революции были сделаны, но они не увенчались успехом отчасти по вине тех, кто их делал, отчасти - и главным даже образом - потому, что трудно, почти невозможно преодолеть стихию. Не пришло еще царство свободы, мы живем в царстве необходимости.

И прежде всего стихия, слепой классовый инстинкт оказались всесильными в среде представителей нашей капиталистической буржуазии и ее идеологов. Российский империализм - мечты о Константинополе и проливах и пр. - уродливое явление, вызванное хищнической экономической и финансовой политикой дворянского самодержавия, истощавшей покупательные силы крестьянства и тем сокращавшей внутренний рынок. Но наша капиталистическая буржуазия продолжала за него цепляться и в начале революции и потому всячески мешала и при Милюкове, и при Терещенко мирным стремлениям тех социалистических групп, которые вступили с ней в коалицию. Тот же слепой классовый инстинкт диктовал нашим земским либералам неуступчивость в аграрном вопросе. Наконец, по той же причине торжества классовой стихии нельзя было убедить в необходимости пожертвовать 20-ю миллиардами (4-мя миллиардами золотом) путем установления подоходно-поимущественного чрезвычайного налога, без которого немыслима была борьба с хозяйственной и финансовой разрухой.

Правду сказать, огромное значение этого налога не было как следует понято и социал-демократами, и социалистами-революционерами, вступившими в коалицию с капиталистической буржуазией. Не обнаружено было ими и достаточно энергии и решимости в борьбе за мир. К этому присоединились идеологические споры, мешавшие мыслить демократическую революцию без буржуазии. В общем получилось топтание на месте и во внутренней политике, и во внешней.

Хозяйственный и финансовый вопросы оставались нерешенными, вопрос аграрный висел в воздухе, война длилась и несла поражения. Корнилов сыграл роль Дюмурье, причем неясной в его деле, очень сомнительной осталась роль главы правительства - Керенского.

Все это помогло тем, кто потакал стихии демагогией, - большевикам. В результате получился октябрьский переворот.

Он удался, разумеется, потому, что и рабочие, и солдаты, и даже крестьяне были недовольны политикой или, вернее, бездействием временного правительства. И те, и другие, и третьи после 25 октября 1917 года получили то, чего добивались: рабочие - повышения ставок и синдикалистской организации национализированной промышленности с выбором начальствующих и организаторов самими работающими в данном предприятии, солдаты - скорого мира и такого же синдикалистского устройства армии, крестьяне - декрета о "социализации" земли.

Но большевики потакали стихии, думая ее использовать, как орудие для своих целей - всемирной социалистической революции. Оставляя пока до конца статьи вопрос о видах для осуществления этой цели в международном масштабе, необходимо прежде всего дать себе ясный отчет, к чему это повело внутри России.

Национализация банков разрушила кредит, не дав в то же время правительству аппарата для управления народным хозяйством, ибо наши банки были учреждениями отсталыми, по преимуществу спекулятивными, нуждавшимися в коренной, планомерно задуманной и последовательно осуществленной реформе, чтобы стать действительно орудием правильного регулирования хозяйственной жизни страны.

Национализация фабрик повела к страшному падению их производительности, чему способствовал также синдикалистский принцип, положенный в основу их управления. Синдикалистская организация фабрик на основе выборности администрации от рабочих исключает возможность дисциплины сверху, какого-либо принуждения, исходящего от выборной администрации. Рабочей самодисциплины нет, ибо она развивается лишь при развитом, культурном капитализме в результате длительной классовой борьбы под воздействием и внешним давлением сверху, и, что еще важнее, строгого дисциплинарного контроля со стороны профессиональных союзов, а этого у нас вследствие гнета царизма, преследовавшего профессиональные союзы, не было прежде и нет также теперь, потому что к чему свободные профессиональные союзы, когда насаждается коммунизм? В результате, из производителя прибавочной стоимости пролетариат превратился в класс потребительный, в значительной мере содержимый на счет государства. Поэтому он потерял самостоятельность, оказался в прямой экономической зависимости от власти и главные свои усилия направил на расширение своего потребления - на улучшение и увеличение пайка, на занятие буржуазных квартир, на получение мебели. Значительная часть рабочих пошла в коммунистическую администрацию и подверглась там всем соблазнам, связанным с властным положением. "Социализм потребления", ветхий деньми, давно, казалось, сданный в архив, распустился пышным цветом. У бессознательных элементов пролетариата положением было создано такое грубое понимание социализма: "социализм - это значит собрать все богатства в кучу и разделить поровну". Нетрудно понять, что по существу это та же якобинская эгалитарность, послужившая в свое время базой для образования новой французской капиталистической буржуазии. И объективный результат, поскольку дело ограничивается чисто внутренними русскими отношениями, рисуется таким же, как во Франции. Спекуляция под прикрытием социализации и национализации создает также и в России новую буржуазию.

Та же эгалитарность и с теми же последствиями намечалась и проводилась в деревне. И острая нужда в продовольствии повела к такому же, как во Франции, плану выкачивания хлеба из деревни; начались военные экспедиции, конфискации, реквизиции; потом появились "комитеты бедноты", стали строиться "советские хозяйства" и "сельскохозяйственные коммуны", вследствие чего потеряна была крестьянством уверенность в прочности захваченных ими земельных владений, и если крестьянство еще не окончательно и не везде порвало с советской властью, то здесь помогает лишь безумие контрреволюционных сил, которые при первых же успехах ведут за собой и водворяют помещиков. От насилий в деревне пришлось отказаться, но, во-первых, лишь в теории, - на практике же они продолжаются, - во-вторых, уже поздно: настроение создано, его не разрушишь; нужны реальные гарантии, а их нет.

Наш террор не больше, но и не меньше якобинского. Природа обоих одинакова. И последствия тоже одинаковы. В терроре повинна, конечно, не одна из борющихся сторон, а обе они. Убийства вождей коммунистической партии, массовые расстрелы коммунистов там, где побуждают их противники, истребление сотен и тысяч "заложников", "буржуев", "врагов народа и контрреволюционеров", отвратительные гримасы жизни вроде приветствия раненому вождю, сопровождаемого списком сорока расстрелянных "врагов народа", - все это явления одного порядка. И как нецелесообразен и бессмыслен единичный террор, потому что одно лицо всегда найдет себе смену особенно тогда, когда на деле не вожди руководят массой, а стихия управляет вождями, - так безрезультатен для обеих сторон и террор массовый: "дело прочно, когда под ним струится кровь", и кровью, за него пролитой, оно упрочится. Один солдат как-то убежденно заявил, что французская республика потому и не стала народной, что народ не вырезал всей буржуазии. Этот наивный революционер и не подозревал, что вырезать всю буржуазию нельзя, что на место одной отсеченной у этой стоголовой гидры головы вырастают сто новых голов, и что эти вновь выросшие головы находятся из среды как раз тех, кто занимается их отсечением. Тактически массовый террор - такая же бессмыслица, как и террор единичный.

У советской власти есть новые начинания. Но, поскольку они действительно проводятся в жизнь, напр., в области просвещения, - это делается в подавляющем большинстве случаев не коммунистами, и здесь главная, основная работа вся еще впереди. А затем как много возрождено формализма, канцелярщины, бумагомарания, волокиты! И как ясно здесь видна рука тех многочисленных "попутчиков" из черносотенного стана, которыми так сильно обросла советская власть.

И в результате те же задачи: и внешняя война, и внутренняя, гражданская борьба, и голод, и хозяйственная, и финансовая разруха. И если бы даже удалось прекратить все войны, одержать все победы, - хозяйство и финансы нельзя поправить без посторонней, иностранной помощи: это - черта, отличающая наше положение от французского конца XVIII в. Да ведь и там без заграницы не обошлись: ее только насильственно ограбили, чего теперь сделать нельзя.

Правда, есть международный противовес: революции в Венгрии, Баварии, Германии. Советская власть чает и ожидает мировой, всесветной социалистической революции. Допустим даже, что эти чаяния сбудутся, пусть даже в том самом виде, как они рисуются коммунистическому воображению. Спасет ли это положение у нас в России?

Ответ на этот вопрос несомненен для того, кто знаком с закономерностью хода революций.

В самом деле: во всех революциях в бурный их период сносятся старые и ставятся новые задачи; но осуществление, решение их - дело уже следующего, органического периода, когда новое созидается при помощи всего жизнеспособного и в старых классах, прежде господствовавших. Революция - всегда сложный и длительный процесс. Мы присутствуем при первом акте этой драмы. Пусть он даже еще не миновал, пусть он еще продлится. Тем хуже. В России устали от хозяйственной разрухи. Нет сил более терпеть.

Исход понятен. Пока разгорится (если только разгорится) мировая революция, - наша потухнет. Предотвратить полное крушение, сохранить и упрочить строительство нового можно только союзом всей демократии - городской и сельской. И союз должен быть реально выражен. Ближайшие, неотложные к тому меры - полное невмешательство в вопрос о земле, предоставление крестьянству неограниченной свободы распорядиться землей так, как оно хочет; отказ от реквизиций и конфискаций в деревне; предоставление свободы частному почину в деле снабжения при продолжении и развитии усиленной, деятельной работы и существующего государственного и общественного аппарата по снабжению; закрепление всего этого прямым, равным и тайным голосованием всех трудящихся при выборах в советы и всеми гражданскими свободами; прекращение внутренней и внешней войны и договор о хозяйственной и финансовой поддержке со стороны Соединенных Штатов и Англии.

Тогда и только тогда можно выдержать, претерпеть до конца, продержаться до времени органического строительства нового порядка, вернее - начать это строительство, ибо время к тому приспело, и нет силы, которая бы отвратила начало этого процесса. Весь вопрос в том, в чьих руках будет руль. Надо употребить все усилия, чтобы сохранить его за демократией. Путь к этому один, сейчас указанный. Иначе - неприкрытая реакция.

Николай Александрович Рожков (1868 - 1927) русский историк и политический деятель: член РСДРП (б) с 1905 г., с августа 1917 г. член ЦК партии меньшевиков, с мая по июль 1917 г. - товарищ (заместитель) министра Временного правительства, автор ряда трудов по русской истории, экономике сельского хозяйства России, экономической и социальной истории.

)
Июльская монархия ( -)
Вторая республика ( -)
Вторая империя ( -)
Третья республика ( -)
Режим Виши ( -)
Четвёртая республика ( -)
Пятая республика (с )

Францу́зская револю́ция (фр. Révolution française ), часто называемая «Великой», представляет собой крупную трансформацию социальной и политической систем Франции , произошедшую в конце XVIII века , в результате которой был снесён Старый порядок . Началом её послужило взятие Бастилии в 1789 году , а окончанием её разные историки считают переворот 9 термидора 1794 года или переворот 18 брюмера 1799 года . В этот период Франция из абсолютной монархии впервые стала республикой теоретически свободных и равных граждан. События французской революции оказали значительное влияние как на саму Францию, так и на её соседей, и многими историками эта революция считается одним из важнейших событий в истории Европы.

Причины

По своему общественно-политическому устройству в XVIII веке была абсолютной монархией , опиравшейся на бюрократическую централизацию и на постоянное войско . Тем не менее, между королевской властью, которая была совершенно независима от господствующих классов, и привилегированными сословиями существовал своего рода союз - за отказ духовенства и дворянства от политических прав государственная власть всей своей силой и всеми бывшими в её распоряжении средствами охраняла социальные привилегии этих двух сословий.

До некоторого времени с королевским абсолютизмом мирилась промышленная буржуазия , в интересах которой правительство тоже делало немало, усиленно заботясь о «национальном богатстве», то есть, о развитии обрабатывающей промышленности и торговли. Однако оказывалось все более трудным удовлетворять желания и требования и дворянства и буржуазии, в своей взаимной борьбе искавших поддержки у королевской власти.

С другой стороны, феодальная эксплуатация все больше вооружала против себя народные массы, самые законные интересы которых совершенно игнорировались государством. В конце концов положение королевской власти во Франции сделалось крайне затруднительным: всякий раз, когда она отстаивала старые привилегии, она встречалась с либеральной оппозицией, которая усиливалась - и всякий же раз, когда получали удовлетворение новые интересы, поднималась консервативная оппозиция, делавшаяся раз от раза более резкой.

Королевский абсолютизм терял кредит доверия в глазах духовенства, дворянства и буржуазии, среди которых утверждалась мысль, что абсолютная королевская власть является узурпацией по отношению к правам сословий и корпораций (точка зрения Монтескье) или по отношению к правам народа (точка зрения Руссо). Некоторую роль в изоляции королевской семьи сыграл скандал с «ожерельем королевы» .

Благодаря деятельности просветителей, из которых особенно важны группы физиократов и энциклопедистов , даже в умах образованной части французского общества произошёл переворот. Появилось массовое увлечение демократической философией Руссо , Мабли , Дидро и др. Североамериканская война за независимость , в которой приняли участие и французские добровольцы, и само правительство, как бы подсказывала обществу, что и во Франции возможно осуществление новых идей.

Общий ход событий в 1789-1799 годах

Предыстория

После целого ряда неудачных попыток выйти из затруднительного финансового положения, Людовик XVI объявил в декабре г., что через пять лет созовёт государственные чины Франции. Когда Неккер вторично стал министром, то настоял на том, чтобы Генеральные штаты были созваны в 1789 г. У правительства не было, однако, никакой определённой программы. При дворе думали об этом менее всего, в то же время считая нужным сделать уступку общественному мнению.

26 августа 1789 г. Учредительное собрание приняло «Декларацию прав человека и гражданина» - один из первых документов буржуазно-демократического конституционализма, появившийся в самом центре феодальной Европы, в «классической» стране абсолютизма. «Старому режиму», основанному на сословных привилегиях и произволе властьимущих, были противопоставлены равенство всех перед законом, неотчуждаемость «естественных» прав человека, народный суверенитет, свобода взглядов, принцип «дозволено все, что не запрещено законом» и другие демократические установки революционного просветительства, ставшие отныне требованиями права и действующего законодательства. Декларация также утверждала в качестве естественного права - право частной собственности.

-6 октября состоялся Поход на Версаль к резиденции короля, чтобы силой заставить Людовика XVI санкционировать декреты и Декларацию, от одобрения которых монарх до этого отказывался.

Тем временем, законодательная деятельность Учредительного национального собрания продолжалась и была направлена на решение сложных проблем страны (финансовых, политических, административных). Одной из первых была проведена административная реформа : были ликвидированы сенешальства, женералитеты; провинции были объединены в 83 департамента c единым судопроизводством. Стала утверждаться политика экономического либерализма: было объявлено о снятии всех ограничений на торговлю; были ликвидированы средневековые цеховые гильдии и государственная регламентация предпринимательства, однако одновременно с этим были запрещены (по закону Ле Шапелье) рабочие организации - компаньонажи. Этот закон во Франции, пережив не одну революцию в стране, действовал до 1864 года. Следуя принципу гражданского равенства, Собрание ликвидировало сословные привилегии, отменило институт наследственного дворянства, дворянские титулы и гербы. В июле 1790 г. Национальное собрание завершило церковную реформу: во все 83 департамента страны были назначены епископы; все служители церкви стали получать жалование от государства. Иными словами, католицизм объявлялся государственной религией. Национальное собрание потребовало от священнослужителей присягнуть на верность не Папе Римскому, а французскому государству. Только половина священников решилась на этот шаг и всего лишь 7 епископов. Папа в ответ осудил французскую революцию, все реформы Национального собрания и особо - «Декларацию прав человека и гражданина».

В 1791 г. Национальное собрание провозгласило первую в истории Европы писаную конституцию, утвержденную общенародным парламентом. По ней предлагалось созвать Законодательное собрание - однопалатный парламентский орган на основе высокого имущественного ценза на выборах. «Активных» граждан, получивших право голоса по конституции, оказалось всего 4,3 млн, а выборщиков, избиравших депутатов, - всего 50 тыс. В новый парламент также не могли быть избраны депутаты Национального собрания.

Король тем временем бездействовал. 20 июня 1791 г. он, правда, пытался сбежать из страны, но был узнан на границе (г. Варенн) почтовым служащим, возвращён в Париж, где фактически оказался под стражей в собственном дворце (так называемый «Вареннский кризис»).

1 октября 1791 г., согласно конституции, открылось Законодательное собрание. Этот факт свидетельствовал об установлении в стране ограниченной монархии. Впервые на его заседаниях был поставлен вопрос о развязывании войны в Европе, прежде всего, как средстве для решения внутренних проблем. Законодательное собрание подтвердило существование государственной церкви в стране. Но в целом его деятельность, оказалась малоэффективной, что, в свою очередь, провоцировало французских радикалов на продолжение революции.

В условиях, когда требования большинства населения не были удовлетворены, общество переживало раскол, а над Францией нависла угроза иностранной интервенции, государственно-политическая система, основанная на монархической конституции, оказалась обречённой на провал.

Национальный конвент

• 10 августа около 20 тысяч повстанцев окружили королевский дворец. Штурм его был недолгим, но кровопролитным. Героями штурма стали несколько тысяч солдат швейцарской гвардии, которые несмотря на предательство короля и бегство большинства французского офицерства, оставались верными своей присяге и короне, они дали достойный отпор революционерам и все пали у Тюильри. Наполеон Бонапарт, находившийся в то время в Париже, говорил, что будь у швейцарцев толковый командир, они уничтожили бы напавшую на них революционную толпу. В г. Люцерн, Швейцария, стоит знаменитый каменный лев - памятник смелости и верности последних защитников французского трона. Одним из результатов этого штурма стало отречение Людовика XVI от власти, иммиграция Лафайета.
• В Париже, 21 сентября г., открывал свои заседания национальный конвент, Дюмурье отбил при Вальми (20 сентября) атаку пруссаков. Французы перешли в наступление и даже стали производить завоевания (Бельгия, левый берег Рейна и Савойя с Ниццей в конце 1792 г.). Национальный конвент разделился на три фракции: левые якобинцы -монтаньяры , правые жирондисты и аморфные центристы. Монархистов в нем уже не было. Жирондисты спорили с якобинцами лишь по вопросу о масштабах революционного террора.
• По решению Конвента гражданин Людовик Капет (Людовик XVI) был казнен за измену родине и узурпацию власти 21 января г.
• Вандейский мятеж . Для спасения революции создается Комитет общественного спасения .
• 10 июня арест жирондистов силами национальной гвардии: установление якобинской диктатуры.
• 13 июля жирондистка Шарлотта Корде закалывает кинжалом Марата . Начало Террора.

• При осаде Тулона , предавшегося англичанам, особенно отличился молодой артиллерийский поручик Наполеон Бонапарт . После ликвидации жирондистов на первый план вышли противоречия Робеспьера с Дантоном и крайним террористом Эбером .
• Весной г. сначала Эбер и его последователи , а потом и Дантон были арестованы, преданы революционному суду и казнены. После этих казней Робеспьер уже не имел соперников. Одной из первых его мер было установление во Франции, декретом конвента, почитания Верховного Существа, по мысли «гражданской религии» Руссо. Новый культ был торжественно объявлен во время церемонии, устроенной Робеспьером, который разыграл при этом роль первосвященника «гражданской религии».
• Усиление террора ввергло страну в кровавый хаос, против которого выступили части Национальной гвардии, предпринявшие термидорианский переворот . Вожди якобинцев, включая Робеспьера и Сен-Жюста , были гильотинированы, а власть перешла Директории .

Термидорианский Конвент и Директория ( -)

После 9-го термидора революция отнюдь не окончилась, хотя в историографии длительное время существовала дискуссия относительно того, чем считать термидорианский переворот: началом «нисходящей» линии революции или её логичным продолжением? Якобинский клуб был закрыт, в Конвент вернулись уцелевшие жирондисты. Термидорианцы отменили якобинские меры государственного вмешательства в экономику, ликвидировали в декабре 1794 года «максимум». Результатом явился огромный рост дороговизны, инфляции, срыв продовольственного снабжения. Бедствиям низов противостояло богатство нуворишей: они лихорадочно наживались, жадно пользовались богатством, бесцеремонно афишируя его. В 1795 году оставшиеся в живых сторонники террора дважды поднимали на конвент население Парижа (12 жерминаля и 1 прериаля), требовавшее «хлеба и конституции 1793 г.», но Конвент усмирил оба восстания с помощью военной силы и приказал казнить нескольких «последних монтаньяров». Летом того же года Конвент составил новую конституцию, известную под названием «Конституции III года». Законодательная власть поручалась уже не одной, а двум палатам - Совету пятисот и Совету старейшин, причём введён был значительный избирательный ценз. Исполнительная власть была отдана в руки Директории - пяти директоров, избираемых Советом старейшин из кандидатов, представленных Советом пятисот. Боясь, что выборы в новые законодательные советы дадут большинство противникам республики, конвент решил, что две трети «пятисот» и «старейшин» будут на первый раз обязательно взяты из членов конвента.

Когда была объявлена указанная мера, роялисты в самом Париже организовали восстание, в котором главное участие принадлежало секциям, полагавшим, что Конвент нарушил «суверенитет народа». Произошёл мятеж 13-го вандемьера (5 октября г.); конвент был спасён благодаря распорядительности Бонапарта , встретившего инсургентов картечью. 26 октября 1795 года Конвент самораспустился, уступив место советам пятисот и старейшин и директории .

В короткое время Карно организовал несколько армий, в которые устремились наиболее деятельные, наиболее энергичные люди из всех классов общества. В армию шли и те, которые хотели защитить родину, и те, которые мечтали о распространении республиканских учреждений и демократических порядков по всей Европе, и люди, желавшие для Франции военной славы и завоеваний, и люди, видевшие в военной службе лучшее средство лично отличиться и возвыситься. Доступ к высшим должностям в новой демократической армии был открыт всякому способному человеку; немало знаменитых полководцев вышло в это время из рядов простых солдат.

Постепенно революционная армия стала использоваться для захвата территорий. Директория видела в войне средство отвлекать внимание общества от внутренней неурядицы и способ добывания денег. Директория для поправления финансов налагала большие денежные контрибуции на население завоёванных стран. Победам французов во многом способствовало то обстоятельство, что в соседних областях их встречали как освободителей от абсолютизма и феодализма. Во главе итальянской армии директория поставила молодого генерала Бонапарта, который в 1796-97 гг. принудил Сардинию отказаться от Савойи, занял Ломбардию, взял с Пармы, Модены, Папской области, Венеции и Генуи контрибуции и присоединил часть папских владений к Ломбардии, превращённой в республику Цизальпинскую. Австрия запросила мира. Около этого времени в аристократической Генуе произошла демократическая революция, превратившая её в республику Лигурийскую. Покончив с Австрией, Бонапарт дал директории совет нанести удар Англии в Египте, куда и была отправлена под его начальством военная экспедиция. Таким образом к концу революционных войн Франция владела Бельгией, левым берегом Рейна, Савойей и некоторой частью Италии и была окружена целым рядом «республик-дочерей».

Но тогда же против неё составилась новая коалиция из Австрии, России, Сардинии, Турции. Император Павел I послал в Италию Суворова, одержавшего над французами ряд побед и к осени 1799 г. очистившего от них всю Италию. Когда к внутренней неурядице присоединились внешние неудачи 1799 г., директорию стали упрекать в том, что она услала в Египет самого искусного полководца республики. Узнав о том, что делается в Европе, Бонапарт поспешил во Францию. 18 брюмера (9 ноября) произошёл переворот, в результате которого было создано временное правительство из трёх консулов - Бонапарта, Роже-Дюко, Сийеса. Этот государственный переворот известен под названием «18 брюмера» и обыкновенно считается концом французской революции.

Религия в революционной Франции

Периоды Реформации и Контрреформации стали эпохой потрясений для римской католической церкви, однако революционная эпоха, которая последовала за этим, была еще более трагичной. Это произошло по большей части благодаря тому, что, несмотря на полемическую злобу реформационной теологии, противники конфликта 16-17 веков все же по большей части имели много общего от католической традиции. С политической точки зрения допущением с обеих сторон было то, что правители, даже если они противостояли друг другу или церкви, придерживались католических традиций. Однако в XVIII веке появилась политическая система и философское мировоззрение, которые больше не рассматривали христианство как должное, они в действительности явно выступали против него, вынудив церковь переопределить свое положение более радикально, чем она это делала со времен обращения римского императора Константина в IV веке.

Примечания

Литература

Общие истории революции - Тьера, Минье, Бюше и Ру (см. ниже), Луи Блана, Мишле , Кине, Токвиля, Шассена, Тэна, Шере, Сореля, Олара, Жореса, Лорана (многое переведено на русский);

• Манфред А. Великая французская революция М., 1983.
• Матьез А. Французская революция. Ростов-на-Дону, 1995.
• Олар А. Политическая история Французской революции. М., 1938.
• Ревуненков В. Г. Очерки по истории Великой французской революции. 2-е изд. Л., 1989.
• Ревуненков В. Г. Парижские санкюлоты эпохи Великой Французской революции. Л., 1971.
• Собуль А. Из истории Великой буржуазной революции 1789-1794 гг. и революции 1848 г. во Франции. М., 1960.
• Кропоткин П. А. Великая Французская революция
• Новая История А. Я. Юдовская, П. А. Баранов, Л. М. Ванюшкина
• Токвиль А. де . Старый порядок и революция Пер.с фр. М.Федоровой.

М.:Моск.философский фонд,1997

• Фюре Ф. Постижение Французской революции., СПб., 1998.
• популярные книги Карно, Рамбо, Шампиона («Esprit de la révolution fr.», 1887) и др.;
• Карлейль Т. , «Французская революция » (1837);
• Stephens, «History of fr. rev.»;
• Wachsmuth, «Gesch. Frankreichs im Revolutionszeitalter» (1833-45);
• Dahlmann, «Gesch. der fr. Rev.» (1845); Arnd, idem (1851-52);
• Sybel, «Gesch. der Revolutionszeit» (1853 и сл.);
• Häusser, «Gesch. der fr. Rev.» (1868);
• L. Stein, «Geschichte der socialen Bewegung in Frankreich» (1850);
• Blos, «Gesch. der fr. Rev.»; на русском языке - соч. Любимова и M. Ковалевского.
• Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции (материалы «круглого стола» 19-20 сентября 1988 г.). Москва, 1989.
• Альбер Собуль «Проблема нации в ходе социальной борьбы в годы Французской буржуазной революции XVIII века»
• Эрик Хобсбаум Эхо «Марсельезы»
• Тарасов А. Н. Необходимость Робеспьера
• Кошен, Огюстен. Малый народ и революция. М.: Айрис-Пресс, 2003

Ссылки

• «Французская революция» оригинальный текст статьи из ЭСБЕ в вики-формате, (293кб)
• Великая французская революция. Статьи из энциклопедий, хроника революции, статьи и публикации. Биографии политических деятелей. Карты.
• Век просвещения и Великая французская революция. Монографии, статьи, мемуары, документы, дискуссии.
• Великая французская революция. Ссылки по персоналиям деятелей Великой французской революции, контр-деятелей, историков, беллетристов и др. в научных трудах, романах, очерках и стихах.
• Мона Озуф. История революционного праздника
• Материалы по Французской революции на официальном сайте Французского ежегодника

— Вы занимаетесь раскопками полей боев времен Первой мировой войны. В России она продолжилась Февральской революцией 1917 года, которая положила начало кардинальным изменениям в стране. У вас есть ощущение связи между Первой мировой и российской революцией? В чем она заключалась?

— Да, конечно, с началом Первой мировой войны страны были вовлечены в широкомасштабное военное противостояние, причиной которого был незначительный конфликт.

В этом участвовали и солдаты русского экспедиционного корпуса. Останки одного из них я и обнаружил 24 декабря 2016 года после трех лет поисков. Я считаю, что роль экспедиционного корпуса имеет особое значение в российской истории Первой мировой войны. Российская империя потеряла в ней около 1,7 млн человек. Это во многом и повлекло за собой крах Российской империи.

Роль экспедиционного корпуса — это отдельная тема, поскольку русских солдат, простых людей, обменивали на оружие.

Сейчас слабо верится, как можно было отправить людей воевать за 4 тыс. км от их дома, чтобы сражаться за Францию.

Солдаты русского экспедиционного корпуса сражались в рядах французской армии, находились под руководством французских генералов.

Конечно же, нельзя отрицать взаимосвязь событий всей Первой мировой войны и Февральской революции. Но действия русского экспедиционного корпуса стоят особняком.

— Давайте поговорим об упомянутой вами находке — останки русского солдата, погибшего сто лет назад в так называемом наступлении Нивеля. Расскажите об этом эпизоде истории Первой мировой и роли России.

— В 1916 году российский император предлагает обменять солдат на оружие. По факту сами французы просят русских отправить им людей в обмен на поставки вооружений. Во Францию Николай II отправляет две бригады — первую и третью. В первой бригаде среди солдат был будущий маршал Родион Малиновский, который сражался в битве за местечко Курси. Мы с ним, кстати говоря, однофамильцы, но не родственники. Это польская фамилия.

Сначала русских солдат отправили сидеть во французских траншеях в 1916 году. Французская армия в то время боролась за Верден. Поэтому в 1916 году русские солдаты по сути не принимали участия в военных действиях, они просто сидели в окопах.

Но уже в 1917 году во время наступления Нивеля их направили на самый опасный участок фронта, вместе с солдатами из Сенегала.

Начало наступления было назначено на 6 утра 16 апреля. Они выиграли битву при Курси и заняли местное поселение. Но уже 19 апреля третья бригада отправилась на опаснейшую битву в горной местности. Наступление началось в 15 часов.

Неизвестный солдат, останки которого мне удалось обнаружить, погиб всего спустя полчаса после начала битвы, в 15.30. Я могу назвать точное время его гибели.

Гибель русских солдат, которые пошли в атаку в первых рядах, можно отследить поминутно на основе целого ряда отчетов. Эти солдаты наткнулись на штыки противника уже через 250 метров, были вынуждены пробираться через редуты с колючей проволокой. Им не удалось совершить стремительный рывок. Не успела битва еще начаться, а все, кто был в первых рядах, уже погибли.

Эта ситуация считается военной ошибкой со стороны французов: немецкие траншеи бомбили именно они. То есть, по сути, французы стреляли в немцев, но попадали в русских.

Вероятнее всего, обнаруженный мной солдат погиб в штыковом бою или от пули у первой линии обороны противника. Его тело так и осталось лежать на этом месте. Солдат погиб в 15 часов 30 минут 19 апреля 1917 года.

Теперь о роли России в этой истории. К этому времени русские уже мало чего ждали от этого боя: в России уже был революционный комитет, который призывал солдат (в том числе из экспедиционного корпуса): «Товарищи, мы не будем больше сражаться». Уже тогда проводилась активная антивоенная пропаганда.

Революционные власти говорили, что вернут корпус на родину и прекратят военные действия. За два дня до наступления они заявили, что силы корпуса пойдут сражаться, но в последний раз. Солдаты пошли на бойню, но им удалось выиграть битву.

Впоследствии их отправили в лагеря на юг Франции. Солдаты не хотели больше принимать участие в военных действиях, потому что Россия вышла из войны. Для российского экспедиционного корпуса это было уже не их сражение.

Личный состав корпуса частично был расстрелян французами, частично — возвращен в Россию через одесский порт.

Но была еще другая часть солдат, которые решили остаться во Франции и воевать до конца войны — это так называемый Русский легион. Сегодня во Франции живут их потомки. Я лично знаю очень много таких людей, после войны они занимались, например, фермерством.

— Как складывались отношения союзников в Первой мировой войне? Как относились к русским?

— Что касается «наступления Нивеля», силы русского экспедиционного корпуса начали наступление на 6 минут раньше положенного, то есть в 14.54). Произошла техническая ошибка с часами. Вообще, французы должны были подождать эти 6 минут и поддержать атаку — не настолько это было критично. Конечно, на фронте время — это очень важный фактор.

Когда французы увидели, что немцы расстреливают русских из пулеметов, они не стали выходить на их защиту и остались на своих местах. Французский аргумент был в том, что «это — не их война».

Как они относились к русским? У меня есть некоторые письменные отчеты французских офицеров, у которых отсутствовало уважение к русским. Такие офицеры вообще всех иностранных солдат в принципе не уважали, будь то чернокожие сенегальцы, будь то русские. Этих солдат все время отправляли в самые опасные места.

У меня даже есть уникальный документ одного офицера, который мой отец взял в архиве. Он пишет: «Мы не будем наступать вместе с русскими, потому что это невыносимо, они ужасно себя ведут». Это объясняется отчасти тем, что русским солдатам недоставало дисциплины. Причиной этому было и то, что русские и французы говорили на разных языках, переводчиков не было — все они погибли.

Другие же французские офицеры писали о «храбрых русских бригадах».

Если вы посмотрите на свидетельства французских офицеров различного уровня, все сходятся на том, что в действительности русские юноши приехали умирать за Францию — в этой чужой для России войне на Западном фронте. Эта война не сулила им никаких выгод.

Был один известный французский писатель Жан Жионо, один из лучших, у которого друг был солдатом русского экспедиционного корпуса, он погиб в «бойне Нивеля». То есть на фронте завязывалась и дружба между русскими и французами.

Когда русские наступают, они никогда не останавливаются. Они настоящие бесстрашные воины.

Во время захвата высоты Мон-Спен русские дошли до самой вершины в штыковой атаке, подрываясь на гранатах. Это были настоящие русские «мужики», настоящие воины.

Что касается отношений между союзниками в целом, у Франции и Великобритании они были очень хорошие. Американцы воспринимались как «великие спасители». Но на деле происходит одно и то же — нельзя не учитывать фактор России.

— Много говорилось о проблеме со снабжением российских войск во время Первой мировой. Насколько лучше России была подготовлена к войне Германия, а также европейские союзники Москвы? Что говорят об этом ваши археологические находки?

— В плане подготовленности к войне Германия была лучшей. Я проводил археологические раскопки и могу с точностью сказать, как были организованы немецкие вооруженные силы. Это было невероятно для того времени.

Железные дороги были разобраны на части, чтобы превратить их в забетонированные убежища, укрепленные рельсами. Они отличались высоким уровнем военной организации. Немцы были рождены для войны.

Если бы Германия не настроила против себя весь мир, она оба раза выиграла бы войну. Но дело в том, что каждый раз они становились совершенно ненормальными.

Если посмотреть с точки зрения военной организации на французов, то траншеи были неглубокими, плохо сделанными. В них убивали солдат, как только они высовывали головы. Траншеи были защищены тоненькими листами железа. Немцы же выстраивали настоящие крепости. То же было и на Восточном фронте.

Хотя там наступление и велось на равнинной местности, они прорывали оборону русских. В любом случае, в плане военной организации Германии не было равных. Им даже поставляли пиво из Бразилии. Потрясающе!

У них у первых появились стальные шлемы, в то время как некоторое русские сражались в фуражках, а французы в самом начале — в кепи. Немцы всегда действовали очень эффективно.

Россия планировала отправлять во Францию по 20 тыс. солдат в месяц. Из-за плохой организации 1-я бригада русских солдат отправилась из Москвы через Иркутск во Владивосток и уже оттуда прибыла в Марсель, проделав огромный путь в 20 тыс. км. Они обогнули весь мир.

В 1-й бригаде был и будущий маршал Родион Малиновский. Он из Владивостока через Джибути попал во Францию. Это невозможно, очень плохая организация. Вы себе представляете, сколько нужно обеспечения для бригады? 3-я бригада гораздо быстрее прибыла в место назначения. Она отправилась из Архангельска и прямиком оттуда прибыла во французский Брест.

— Революция в России сорвала планы очередного масштабного наступления ВС страны. Были ли в Европе ожидания, что в России в ближайшее время может произойти революционный взрыв? Как союзники приняли революцию?

— Как только в России прокатилась волна протестов и произошла революция, союзники ощутили неотвратимость военной катастрофы.

Если бы Германия смогла перебросить свои силы с Восточного фронта во Францию, то немцы выиграли бы войну. Но при условии, что Соединенные Штаты и Великобритания не отправили бы дополнительные контингенты во Францию.

Когда США понимают, что смогут одержать победу в войне, они в нее вступают. Причем всегда — под занавес. Но нужно признать при этом, что они отправили 2 млн солдат во Францию, на Западный фронт.

Что касается реакции на революцию в России, французы особо не говорили об этом. Разве что русские солдаты во Франции говорили: раз произошла революция, царя больше нет, то им пора возвращаться домой. Затем Россия подписала сепаратный мир в Брест-Литовске. На что французы им отвечали: «Нет-нет! Вы должны остаться».

Французы делали ставку на офицеров будущего «белого движения», сторонников сохранения монархии.

Не думаю, что на первых порах во Франции были сильно обеспокоены событиями Февральской революции. Франция была поглощена проблемами Первой мировой.

— По вашим впечатлениям, чем отличались русские солдаты того времени от военнослужащих европейских стран?

— Солдаты российского экспедиционного корпуса прибыли во Францию, имея при себе только униформу, которая отличалась от французской. У них не было снаряжения — этим их обеспечивали французы. Также, конечно, у них были личные вещи, например православные кресты. Но фуражки, которые они носили, — это французские фуражки с российскими символами.

Что действительно их отличало, так это военная форма и сапоги. Но оружие было то же самое, что и у французов. Им выдавали винтовки системы Бертье 07/15.

Говоря о поведении русских солдат, их характеризуют как дерзких и безрассудных. Они не страшились высовываться из траншей и навлекать на себя этим немецкий огонь, они ничего не боялись.

Я даже видел свидетельства о том, что два русских отправились в наступление на Мон-Спене на велосипеде. А другие уходили в наступление, забрав с собой всю свою провизию.

Они были простыми крестьянами, которых обучили военному делу, а не солдатами. Ведь экспедиционный корпус сформировывался в январе, а уже в феврале его отправили во Францию.

Во Франции их обучали в лучшем случае два-три месяца. У них не было большого опыта. Но сами по себе они были храбрыми воинами, которых все же уважал генерал, командовавший русскими войсками.

По его словам, в «бойне Нивеля» они единственные одержали победу. Именно поэтому им поставили монумент в Курси, ведь именно им удалось удерживать эту деревню на протяжении всей войны. Я считаю, что они — настоящие герои.

— Вы — один из энтузиастов идеи возвращения останков российских солдат, павших в Первой мировой, на родину. Почему вы считаете это важным?

— Сегодня об этих людях все забыли. А ведь у них были и жены, и дети. Уже сто лет останки этих российских солдат покоятся под землей, которую обрабатывают фермеры, даже не подозревая об этом. А мы ходим по этой земле, и никто не знает об этом. А я даю им как бы вторую жизнь, находя их останки.

Только представьте, что тело это несчастного молодого человека, которому было около 20 лет, будут перезахоронено в его родной земле, в России. У него будет настоящая могила, куда люди смогут приносить цветы.

Я думаю, что это лучше, чем оставлять его останки в траншее на поле боя. Для меня это проявление уважения к человеческому существу.

Молодые двадцатилетние юноши вынуждены были умереть ни за что. Несправедливо оставлять их гнить под землей.

Если же похоронить их с военными почестями на родине или даже во Франции, это будет очень важно. Меня это трогает до глубины души. Я сам в течение восьми лет был на военной службе, был командиром отряда в сухопутных войсках. Я уважаю погибших солдат, которые рисковали своими жизнями и отважно шли на смерть.

Две крупнейшие по воздействию на мир революции поразительно мало подвергались сравнительному изучению. В советскую эпоху это затруднял идеологический фактор, проводивший резкую грань между «буржуазной» и «социалистической» революциями, а в условиях современной России - неразработанность сравнительно-исторических исследований и произошедшее за последние два десятилетия (но все еще незавершенное) переосмысление самого феномена революций. Особенно резкому, полярному пересмотру подверглась Октябрьская революция, но и во французской историографии уже к 1970-м гг. были опровергнуты многие ключевые положения классической социальной теории революции 1789 г., интерпретировавшие ее в привычных терминах «феодализм», «капитализм» и т.д. Революцию стали рассматривать с точки зрения прав и свобод человека, изменений в менталитете и т.д., причем «встраивая» ее в длительный исторический контекст (1).

В результате уже на подступах к сопоставлению Октябрьской и Французской революций встает масса вопросов. Неясно даже, применимы ли к ним термины «социалистическая», «буржуазная», «великая»; с чем именно сравнивать Французскую революцию - непосредственно с Октябрьской; с Февральской и Октябрьской или же с Февральской, Октябрьской революциями и Гражданской войной, все чаще объединяемых исследователями в единую «Российскую революцию»? (Отдельные французские историки: Ж. Лефевр, Э. Лабрусс, М. Булуазо, напротив, выделяли в Великой французской революции несколько революций, содержательно или хронологически.)

Не пытаясь в рамках небольшой по объему статьи охватить всю гамму проблем, попробуем наметить лишь некоторые принципиальные моменты, объединявшие и различавшие Французскую и Октябрьскую революции. Это помогло бы нам прорваться сквозь бытующие еще схоластические схемы и приблизиться к пониманию феномена революций.

Несмотря на 128 лет, разделявших события 1789 и 1917 гг. и на очевидный контраст природно-климатических, социокультурных и иных условий Франции и России, многие факторы, вызвавшие к жизни и действовавшие в ходе рассматриваемых революций, были в той или иной мере схожими. Это объяснялось не только могучим воздействием французского опыта (в той или иной мере он использовался почти всеми политическими силами). Большевики считали себя последователями якобинцев. Огромная часть российской революционной лексики («Временное правительство», «Учредительное собрание», «комиссар», «декрет», «трибунал», «белые» и «красные» и т.д.) вела происхождение от Французской революции. Обвинения в якобинстве и, напротив, апелляции к опыту якобинцев, опасения или надежды, связанные с «вандеей», «термидором», «бонапартизмом» и т.п., стали у нас одними из наиболее распространенных сюжетов политических дискуссий (2).

И Французская, и Октябрьская революции знаменовали важный (хотя и далеко не столь самодовлеющий, как представлялось ранее) шаг на пути перехода от традиционного аграрного общества к индустриальному и были связаны с противоречиями, возникавшими между ними, а в какой-то мере - и внутри зарождавшегося индустриального общества (если пользоваться привычным, идеологизированным термином - внутри капитализма).

Крупные европейские революции, как выявили за последнее время экономисты, происходили на сходной стадии экономического развития, когда валовой внутренний продукт на душу населения составлял от 1200 до 1500 долл. Во Франции он оценивался примерно в 1218, а в России - 1488 долл. (3)

При этом в предреволюционный период обе страны демонстрировали чрезвычайно высокий экономический рост. Вопреки стереотипам, Франция в XVIII в. развивалась заметно быстрее, чем Англия, ее экономика была крупнейшей в мире, по объему ВНП вдвое превосходившей английскую (4). Россия же с пореформенных времен по темпам экономического роста опережала все европейские державы.

Накануне революций обе страны испытали существенное ухудшение экономического положения из-за неурожая 1788 г. и Первой мировой войны. Однако отнюдь не тяжелое положение масс стало главным фактором революций. Во Франции XVIII в. уровень налогообложения был вдвое ниже, чем в Великобритании, а в России 1914-1916 гг., несмотря на хозяйственные трудности, перебои в продовольственном снабжении городов, в целом продолжался рост производства, и положение масс было существенно лучше, чем в воевавшей с ней Германии. А. де Токвиль, давно подметивший, что «к революциям не всегда приводит только ухудшение условий жизни народа» (5), оказался прав.

В предреволюционный период Франция и Россия переживали демографический взрыв, вызванный прежде всего снижением смертности. Численность населения Франции за 1715-1789 гг. выросла более чем в 1,6 раза - с 16 до 26 млн. человек, а численность населения России за 1858-1914 гг. - в 2,3 раза, с 74,5 мдн. до 168,9 млн. человек (без Польши и Финляндии оно составляло 153,5 млн.) (6). Это способствовало как быстрому экономическому росту, так и усилению социальной напряженности, особенно в деревне, где жило более 4/5 населения обеих стран. Доля горожан также примерно совпадала: во Франции в 1800 г. она составляла 13%, в России к 1914 г. - 15%. По грамотности населения (40%) наша страна к 1913 г. примерно соответствовала Франции 1785 г. (37%) (7).

Социальная структура России начала XX в., как и Франции XVIII в. (хотя и в большей степени), носила переходный - от сословной к классовой - характер. Сословное деление уже подверглось заметной эрозии, а процесс формирования классов еще не завершился. Дробность и неустойчивость социальной структуры стали одним из факторов революционных потрясений. Другим общим фактором, повышавшим мобильность населения, стала замена традиционных больших (составных) семей на малые (8).

Во Франции XVIII в. и в России начала XX в. падала религиозность населения и влияние церкви, находившейся в тесной связи с государственной властью (9). Отмена Временным правительством в России обязательного причастия для солдат привела к уменьшению доли причащавшихся со 100 до 10% и ниже. Столь масштабное падение религиозности отразило кризис традиционного сознания и облегчило распространение политических идеологий.

Одной из особенностей исторического развития России с XVIII в. считался социокультурный раскол «низов» и «верхов» общества, который сыграл важнейшую роль в 1917 г. Однако и некоторые современные французские историки (Р. Мюшамбле, Р. Шартье, Д. Рош) отметили наличие в их стране перед революцией «двух культурных полюсов», «двух культур» и даже «двух Франций».

Приблизительное сходство ряда ключевых черт развития предреволюционных Франции и России не случайно. Преобладание крестьянства служило необходимым фактором для развертывания широкого «антифеодального» движения, поскольку в деревне и коренились многие структуры традиционного общества. В то же время наличие уже заметной доли городского населения обеспечивало руководство этим движением, его относительно новую, по сравнению с крестьянскими войнами Средневековья, направленность и некоторую организованность. Демографический взрыв, размывание сословных перегородок; формирование классов, новых социальных групп, стремившихся к собственности и власти; появление значительной, хотя еще и не преобладающей, доли грамотного населения; переход от патриархальных семей к малым и падение роли религии - все это являлось необходимыми условиями ломки традиционных стереотипов массового сознания и вовлечения значительной части народа в политический процесс.

Предреволюционные Францию и Россию сближала невиданная по европейским меркам мощь монархической власти (во многом и определившая силу революционного взрыва), а в развитии событий, хода революций можно отметить решающую роль столиц. («Политическое преобладание столицы над остальной частью государства обусловлено не ее положением, не величиной, не богатством, но единственно природой государственного правления», - отмечал Токвиль.).

Важнейшим революционизирующим фактором, порожденным десакрализацией массового сознания, ростом образования и социальной мобильности населения Франции и России, а также действиями властей, являлась дискредитация монархов, а отсюда в значительной мере - и института монархии. Когда в 1744 г. Людовик XV заболел, за его здоровье в соборе Парижской Богоматери было заказано 6 тыс. месс, а когда он умирал, в 1774 г. - всего 3 мессы (10). Людовик XVI и Николай II оказались слабыми -для столь бурных эпох - правителями. Оба они пытались провести назревшие реформы (Тюрго, Калонна и Неккера во Франции, Витте и Столыпина - в России), но, столкнувшись с сопротивлением правящей элиты, по большей части не смогли их осуществить или завершить. Поддаваясь давлению, они шли на уступки, но порой пытались отыграть их обратно, а в целом - проводили противоречивый, колеблющийся курс, лишь дразнивший революционизированные массы. «Отделенные друг от друга пятью четвертями столетия царь и король представляются в известные моменты двумя актерами, выполняющими одну и ту же роль», - подметил Л.Д. Троцкий в «Истории русской революции».

Оба монарха имели непопулярных в обществе жен-иностранок. «Королевы выше своих королей не только физическим ростом, но и моральным, - писал Троцкий. - Мария Антуанетта менее набожна, чем Александра Федоровна, и, в отличие от последней, горячо предана удовольствиям. Но обе одинаково презирали народ, не выносили мысли об уступках, одинаково не доверяли мужеству своих мужей». Австрийское и германское происхождение королевы и царицы в условиях войны с их родными странами служило для масс раздражающим фактором, провоцируя слухи об измене и еще более дискредитируя монархии.

Обе революции начинались сравнительно малокровно, прошли поначалу период двоевластия, но претерпели стремительную радикализацию. («Самое поразительное во Французской революции, - удивлялся Ж. де Местр, - увлекающая за собой ее мощь, которая устраняет все препятствия».) По широте вовлеченности масс, а отсюда по своему радикализму и кровопролитности, по светскости, а в той или иной мере и антирелигиозности идеологий, четкой социальной направленности и мессианству, по влиянию на мир Октябрьская и Французская революции близки, как никакие другие.

Порой прослеживаются едва ли не буквальные аналогии, вплоть до хождения народа с прошениями к своим монархам. Во Франции это произошло за 14 лет до революции - 2 мая 1775 г., а в России - за 12 лет, 9 января 1905 г. Хотя король соблаговолил выйти на балкон Версальского замка, а царя в Зимнем дворце не было, обе попытки подачи жалобы оказались неудачными и вызвали репрессии: во Франции - повешение двух людей из толпы, в России - расстрел демонстраций. Не менее примечательно и совпадение ключевых мифов, символов этих революций, каковыми стали «штурмы» Бастилии 14 июля 1789 г. и Зимнего дворца 25-26 октября 1917 г. На деле они были вовсе не героическими сражениями, а шумными, но малокровными (особенно для нападающих) захватами объектов, которые всерьез и не сопротивлялись.

Падение монархий во Франции и России не предотвратило дальнейшей радикализации революций, напротив, дало им мощный импульс, который в итоге привел к власти якобинцев и большевиков и послужил развертыванию невиданного по массовости террора. Число его жертв во Франции, по последним оценкам, превысило 40 тыс. человек, а вместе с жертвами развернувшейся в Вандее и других районах гражданской войны составило от 200 до 300 тыс. человек, - примерно 1% населения страны (11). Сколько-нибудь полных данных об общем количестве жертв революционного террора в России нет, а имеющиеся - отрывочны и противоречивы. Но известно, что потери населения в ходе Октябрьской революции и Гражданской войны 1917-1922 гг. составили от 12,7 до 15 млн. человек (из них 2 млн. - эмигрировали); таким образом, каждый десятый-двенадцатый человек погиб или же вынужден был покинуть страну. Безвозвратные потери России в Первой мировой войне (1914-1917) - 3-4 млн. человек - были примерно в 4 раза меньше. Даже потери всех 38 стран-участниц войны, представлявших 3/4 населения земного шара, составляли 10 млн. человек, т.е. существенно уступали потерям одной лишь России в Гражданской войне!

Страшная цена революций, их тяжелейшие последствия этим не исчерпываются. Широкие демократические права и политическую стабильность Франция обрела лишь после еще двух революций и потрясений, связанных с проигранной войной с Пруссией и недолгой, но кровавой историей Парижской коммуны, - более чем через 70 лет после завершения Великой революции.

Только в период Третьей республики, после завершения промышленного переворота и создания индустриального общества (объем промышленной продукции превысил объем сельскохозяйственного производства во Франции в середине 1880-х гг.) революционные потрясения ушли в прошлое.

Хотя в перспективе Французская революция и дала толчок промышленному перевороту (он начался в последние годы XVIII в.), небывалые революционные потрясения и полтора десятилетия опустошительных наполеоновских войн (12) подорвали экономику Франции и ее положение в мире. Соперничавшая с английской и превосходившая ее по своим масштабам французская экономика в XIX столетии с легкостью уступила ей первенство (13), а затем «пропустила вперед» и США, и Германию, и царскую Россию.

Последствия Октябрьской революции, включавшие не только Гражданскую войну, но и массовую коллективизацию, а также непосредственные политические репрессии, даже по самым консервативным оценкам дали около 20 млн. погибших (и это не считая 27 млн. павших в Великой Отечественной войне). Более того, 74-летний социалистический эксперимент, ради которого и приносились эти жертвы, потерпел крах и привел к распаду СССР. В итоге в начале XXI в. страна занимает худшие позиции в мире, чем в начале XX в. (14)

Тогда российская экономика была 4-й в мире, в 2005 г. (по размеру ВВП) - лишь 15-й, а с учетом паритета покупательной способности валюты - 10-й. По уровню демократических свобод, эффективности госаппарата и коррупции наша страна находится в числе развивающихся стран, и не в начале их списка. Уже с середины 1960-х гг. прекратились снижение смертности и рост продолжительности жизни, а с 1990-х гг. население России неумолимо сокращается.

Беспрецедентно катастрофические последствия Октябрьской революции и начатого ею социалистического эксперимента привлекают повышенное внимание к ее отличительным особенностям.

Французская революция, как и другие европейские революции, была направлена против структур и отношений традиционного общества («пережитков феодализма»). В Октябрьской революции если и решались поначалу отдельные общедемократические задачи (законодательная отмена сословий, отделение государства от церкви, раздел помещичьих земель), то лишь «попутно». В итоге же революция привела к фактическому уничтожению демократических свобод и воспроизводству - в модернизированном, индустриальном виде - многих характеристик традиционного общества. Уравнительные, социалистические тенденции, которые лишь намеком проявлялись во Французской революции у якобинцев, «бешеных», несколько больше - у К. Фоше, членов «Социального кружка» и «Заговора равных» Бабефа, в Октябрьской революции получили доминирующее значение.

Французская революция, исходя из идей Просвещения, принципа «общей воли», акцентировала общенациональные задачи. Ее манифестом стала «Декларация прав и свобод гражданина», в которой частная собственность объявлялась священной и неприкосновенной, и подчеркивалось: «люди рождены и живут свободными и равными перед законом», «источник суверенитета зиждется, по существу, в нации. Никакая корпорация, никакой индивид не могут располагать властью, которая не исходит явно из этого источника». Революция вызвала патриотический подъем, слово «патриот» стало синонимом слова «революционер». В результате революции сложилась французская нация.

Октябрьская революция, выросшая из Перовой мировой войны (которую большевики встретили лозунгом «поражения в войне собственного правительства», а завершили - унизительным, «похабным», по признанию Ленина, сепаратным миром), а также из интернационалистской марксистской идеологии, напротив, презрела патриотические, общие цели и сделала акцент на частных, «классовых» задачах и переделе собственности. Манифестом революции стала Декларация прав не гражданина, а лишь «трудящегося и эксплуатируемого народа», провозгласившая диктатуру пролетариата (т.е. явного меньшинства) и включенная по французскому примеру в Конституцию РСФСР 1918 г. Объяснения большевиков, что трудящиеся - это подавляющая часть населения, оказались лишь ширмой для дальнейшего «членения» народа по степени «классовой чистоты» и «сознательности», а в итоге - для утверждения тоталитарного режима. Российское общенациональное сознание не сложилось до сих пор.

В событийном, «технологическом» плане такой результат стал возможен не потому, что Октябрь 1917 г., в отличие от 1789 г., целенаправленно подготавливался партией большевиков. Пройдя, как и Французская революция, различные стадии, Октябрьская не завершилась «термидором». Большевики лишь временно пошли на частичную «самотермидоризацию» в годы нэпа, которая позволила им выжить, а затем перейти в новое наступление. (Отчасти запоздалым «термидором» можно считать события 1991 г., приведшие к краху социализма и СССР.)

Сущностные отличия Октября в значительной мере определялись тем, что эта революция произошла после промышленного переворота. Поэтому Россия к 1917 г. имела более развитую индустрию и рабочий класс (пусть и не до конца еще сформированный)15, гораздо более высокую концентрацию производства и даже его частичную монополизацию. Последнее - в сочетании с усилением госрегулирования в Первую мировую войну - существенно облегчило установление государственного контроля над экономикой и переход к новой социально-экономической модели. К началу XX в. успело получить популярность и идеологическое детище промышленного переворота - марксизм, теоретически обосновавший подобный переход.

Кроме того, в отличие от Франции конца XVIII в., Россия вступила в 1917 г., уже имея опыт революции (1905-1907), признанных революционных лидеров и «проверенные в деле» радикальные партии. Разнообразные социалистические партии, чья идеология оказалась близка традиционному массовому сознанию, занимали непропорционально большое место в партийной системе. Уже после Февраля 1917 г. они господствовали на политической арене, а на выборах в Учредительное собрание впервые в мире получили более 4/5 голосов (16).

Разгадка Октября 1917г. кроется, прежде всего, в уникальной «пропорции», в сочетании противоречий ранней модернизации и вызревавшего индустриального общества, осложненных кризисом российской империи и в особенности Первой мировой войной, оказавшей тотальное влияние на все сферы общества и массовое сознание.

К тому же переход от традиционного общества к индустриальному начался у нас с качественно иной, чем во Франции, «исходной базы» - предшествующего исторического пути, на котором, как известно, было 240-летнее монголо-татарское завоевание, крепостное право, самодержавие, «служилое государство», православие, но не было ни свободных городов (по крайней мере, с XV в.) и бюргерства, ни сильных традиций писаного права и парламентаризма (если не считать специфического и недолговечного опыта Земских соборов), ни Возрождения. Потому объективно трудный, болезненный процесс индустриальной модернизации протекал у нас особенно сложно. Эта модернизация (а соответственно - ломка традиционных структур и стереотипов массового сознания) проходила с беспрецедентной для Европы скоростью, пропуском и перестановкой отдельных фаз.

В результате в России к 1917 г. (т.е. спустя два десятилетия после промышленного переворота) аграрный переворот, в отличие от ведущих держав, завершен не был, более 4/5 населения жило в деревне, где господствовала не частная, а общинная собственность на землю, а сила российской буржуазии существенно уступала уровню экономического развития страны из-за повышенной роли государства и иностранного капитала (составлявшего около 1/3 всего акционерного капитала).

Соединение высококонцентрированной промышленности, молодого, тесно связанного с деревней, но уже обретшего революционные традиции рабочего класса и относительно слабой буржуазии с численно подавляющим общинным крестьянством, с его уравнительным, коллективистским менталитетом, ненавистью к «барам» и огромными маргинальными слоями (вследствие скорости модернизационных процессов и мировой войны) и создало ту гремучую смесь, взрыв которой - сдетонированный войной, слабостью, дискредитацией власти, а затем и начавшимся распадом империи - «запустил» русскую революцию гораздо дальше, чем европейские.

Поначалу казалось, что по своему значению, влиянию на мировые процессы Октябрьская революция затмевает Французскую. Но к концу XX столетия стало очевидным, что Французская революция, несмотря на ее кровавую трансформацию и непозволительно высокую цену, объективно дала толчок смене традиционных обществ на индустриальные. Октябрьская революция, напротив, перечеркнула ее позитивные последствия в России, а затем и в ряде других стран, попавших в орбиту СССР, открыв скорее не новую эру, а, по выражению Н.А. Бердяева, «новое Средневековье». Социализм, объективно послуживший альтернативным капитализму путем формирования индустриального общества, показал тупиковость этого пути. (То, что это был именно социализм, сомнений не вызывает - основные признаки социализма: уничтожение частной собственности, власть «пролетарской партии» и другие были налицо.)

Таким образом, если к Октябрьской революции применим термин «социалистическая», то понятие «буржуазная» применительно к Французской революции может использоваться лишь в узком, специфическом смысле. Можно ли называть эти революции великими, зависит от шкалы ценностей: стоят ли во главе нее человеческая жизнь или абстрактные «тенденции», или «закономерности». Тем не менее по масштабам своего влияния на общество и мир эти революции заслужили название «великих».

Французская республика – наследница Великой революции, начавшейся в 1789 году. Когда в 1989-м Франция отмечала 200-летний юбилей тех событий, никто уже не подвергал сомнению значение революции как точки отсчета современной французской истории. Революционная триада – свобода, равенство, братство – является девизом сегодняшней Пятой Французской республики. Главный национальный праздник страны – 14 июля, день взятия тюрьмы Бастилия революционными силами.

При всем этом французская революция была кровавым и неоднозначным событием. Как формировалась память о ней и что значит это далекое событие для сегодняшних французов? Чем эта память отличается от того, как вспоминают о собственной революции в России – столетие спустя?

На вопросы Радио Свобода отвечает – историк, профессор Руанского университета, координатор сайта revolution-francaise.net и автор множества работ по этой теме.

– Сложилось ли у французов относительно общее видение революции, которое усваивается еще в школе? Можно ли сказать, что в национальном историческом каноне это событие – прогрессивный момент, когда были заложены основы современной республики и демократии?

– Да, можно сказать, что единство восприятия существует. Революция представляется именно как момент перехода от абсолютизма к демократии. Когда в 1989 году отмечалось двухсотлетие революции, был проведен опрос, показавший, что в обществе есть более или менее единое, скорее позитивное видение революции и что резко отличающиеся мнения мало распространены. Я думаю, что сегодня картина сходная, хотя восприятие некоторых моментов, в частности революционного террора, претерпело некоторые изменения. Пятая республика действительно представляет себя как наследницу революции. Однако подобное восприятие возникло только при Третьей республике (1870–1940), когда ожесточенные дебаты, которые велись вокруг революции весь XIX век, утихли, и обществу был предложен более спокойный взгляд на революцию. Третья республика решила сделать из этого события эпизод национального примирения, а не предмет раздоров, которым революция являлась целое столетие. Необходимость в большем национальном единении возникла после того, как Франция проиграла войну с Пруссией (1870–71). Проиграла потому, что нация не была достаточно сплоченной. Третья республика сделала из революции тот цемент, на котором должно было строиться новое республиканское государство.​

Во Франции помнят не только о своей, но и о российской революции

​– Как вписывается в этот исторический канон революционный террор , унесший тысячи жизней? Как воспринимаются казни королевской четы и множества контрреволюционеров? Каково отношение к Вандейскому контрреволюционному восстанию , в ходе которого, по ряду источников, погибло около 200 тысяч человек?

– В Вандее (на западе Франции) погибло все же меньше, чем 200 тысяч. Цифры эти достаточно спорные и часто используются политиками в собственных целях. Вандейский мятеж и его подавление – это, конечно же, один из наиболее болезненных моментов революции. Кто-то утверждал даже, что в Вандее имел место настоящий геноцид. Но такая оценка отвергается абсолютным большинством историков. Вандея – это столкновение республиканцев с роялистами, то есть гражданская война, а в каждой войне есть убитые с обеих сторон. Что касается террора, революционных репрессий, казней без суда и следствия – да, они действительно унесли примерно 35–40 тысяч жизней. Но существуют ли мирные ненасильственные революции? В большей или меньшей форме насилие в революции всегда присутствует. Мы видим это и сегодня на примере арабских стран. Все революционные движения сталкиваются с контрреволюционным насилием. Террор даже может быть представлен как элемент величия революционных сил. Собственно, так оно и было, ведь видение террора во Франции менялось несколько раз. Были периоды, когда террор был представлен как необходимое насилие для упрочения завоеваний революции, но были и другие, когда террор виделся как кровавое безумие.

Были периоды, когда террор был представлен как необходимое насилие

Сегодня для французов революционный террор – это кровавые репрессии и гильотина, но 30 или 80 лет назад на этот период смотрели иначе. На его сегодняшнем восприятии сильно сказались холодная война, критика тоталитарных диктатур и падение коммунизма. Историки французской либеральной школы, например Франсуа Фюре, в значительной степени адаптировали свое видение к западной идеологии времен холодной войны. Для них французская революция – это матрица всех последующих тоталитарных режимов. Сегодняшнее общепринятое видение террора во Франции возникло под влиянием именно этой исторической школы.

– А как представляется террор другими историческими школами? Как необходимое зло?

– Я и другие близкие мне историки считаем, что демократия и насилие в ходе революции неразделимы. Сам кровавый террор является продуктом волеизъявления народа, продуктом той анархии, которая царила в первые революционные годы. Террор – это дело рук народа, который поверил в возможность равенства. С другой стороны, Декларация прав человека и гражданина, принятая Учредительным собранием в августе 1789 года, – это текст, направленный против абсолютной монархии, против привилегий, за истинное равенство граждан.

Революция – это борьба свободы против ее врагов

Как только мы касаемся вопроса о переделе собственности и упразднении сословных привилегий, возникают проблемы. Доминирующий класс сопротивляется этим переменам. Такая реакция неизбежно вызывает репрессии. Во время революции предпринимаются попытки сделать эти репрессии наиболее законными, умеренными и справедливыми – даже в рамках правосудия на скорую руку. Однако решения на местах принимаются независимо от центра, в стране царит революционная анархия, которую можно назвать прямой демократией... Разумеется, по поводу насилия можно сожалеть, но обойтись без него – особенно в условиях войны, которая сопровождала Французскую революцию, – фактически невозможно. Как говорил Максимилиан Робеспьер , революция – это борьба свободы против ее врагов.

​– Вы посвятили много времени изучению биографии Максимилиана Робеспьера, самой яркой и самой противоречивой фигуры Французской революции. Получивший прозвище "Неподкупный", Робеспьер считается зачинателем террора, с ним связаны самые темные страницы революции. Робеспьер – яркий пример революционера-фанатика, готового во имя своих идей жертвовать и чужими жизнями, и своей собственной. Во Франции имя главного революционера страны или его соратников Марата или Сен-Жюста редко встречается в названиях улиц, школ или других общественных мест. Насколько заслуженна эта плохая репутация?

– В 2013 году вышла моя почти 600-страничная книга (в соавторстве с Марком Белисса) "Робеспьер: создание мифа". Действительно, в Париже ни одна улица не носит имя Робеспьера, однако в пригородах, в первую очередь тех, где во главе муниципалитетов долгое время стояли коммунисты, есть несколько таких улиц и площадей. В Аррасе, родном городе Робеспьера, его имя было дано одному лицею. "Неподкупный" вызывал полемику еще при жизни. Одни боготворили его, считая безусловным защитником революционных ценностей, другие ненавидели как главного представителя и защитника революции и республики. Черная репутация Робеспьера сложилась в так называемую термидорианскую эпоху (1794–99). Как известно, Робеспьер был казнен 10 термидора II года Республики (28 июля 1794 года по традиционному календарю), сразу после ареста, инициированного его противниками в Конвенте. Его крайне отрицательный образ надолго сохранился в обществе.

Сегодня французские левые силы в целом оценивают Робеспьера позитивно

В истории Франции были периоды, когда фигура Робеспьера была представлена в более позитивном свете: это Вторая республика (1848–49), правление "Народного фронта" (коалиции левых сил, 1936–38), когда Робеспьер становится героем французских коммунистов, которые ранее совершенно им не интересовались, считая Французскую революцию буржуазной. Затем 1968 год, когда Робеспьер был одним из символов освободительных движений во Франции и в других странах (так, выпуск 1968 года Национальной школы администрации – ENA, кузницы французских руководящих кадров, носит имя Робеспьера). В последующие годы имидж Робеспьера опять портится – нередко можно видеть его сравнения со Сталиным. И наконец, буквально в последние годы вышло несколько книг о Робеспьере. В преддверии выборов Франция пережила несколько скандалов, в том числе коррупционных, и общество вновь задается вопросом о том, какими должны быть его правители. Этим и объясняется новый интерес к деятелям прошлого и их переоценка. Сегодня французские левые силы в целом оценивают Робеспьера позитивно. Робеспьер или Сен-Жюст воплощают оба лица революции, о которых я говорил выше: борьбу за права человека и террор. Но следует подчеркнуть, что у них не было абсолютного контроля за происходящим, они – представители законодательной, а не исполнительной власти. Исполнительная власть в тот период была крайне децентрализована. И это одно из важных отличий французской революции от русской, при которой исполнительная власть была сосредоточена в руках совсем небольшой группы людей.

– В этом году вы переиздали сборник текстов историка Альбера Матье, современника Октября, озаглавленный "Русская революция и французская революция". Сравнимы ли эти две революции?

Большевики усвоили террор как метод революционной борьбы

– Сложно проводить такие параллели. Каждое историческое явление имеет особую природу. Конечно, сравнение может быть интересным. У большевиков было свое – довольно однобокое – видение Французской революции. У французских революционеров большевики позаимствовали террор, но не идею прав человека. Это неудивительно, так как в течение всего XIX века революция была представлена именно как террор и насилие. Ее демократическая, правозащитная составляющая долго игнорировалась. Что касается Альбера Матье, то он проводит некоторые параллели между меньшевиками и жирондистами. В России, как и во Франции, он видит широкую крестьянскую базу, поддерживающую восстание. Матье также сравнивает Ленина с Робеспьером, который был социалистом в широком смысле этого слова, выступая за перераспределение доходов в пользу самых бедных и расширение народных прав. Однако в 1922 году Альбер Матье, видя, что русская революция не является демократической и что исполнительные органы захватили всю власть в свои руки, признает свое сравнение неправомерным. Тогда же он выходит из компартии и с того момента поддерживает всех русских историков, критиковавших Сталина. Большевики усвоили террор как метод революционной борьбы, но не приняли демократической перспективы, первостепенной для французских революционеров.

​– Историки любят цитировать политика Третьей республики Жоржа Клемансо, заявившего в 1891 году, что революция – это единый блок, подразумевая, что и свержение монархии, и якобинский террор были ее необходимыми составляющими. Другие отказываются видеть в ней монолит и разбивают ее на этапы, каждый из которых оценивается по-разному. В России многие сожалеют о том, что революция 1917 года не остановилась в феврале, на этапе так называемой буржуазной революции. Могла ли Французская революция остановиться на умеренных буржуазных реформах?

– Я не думаю, что та революция была по своему духу буржуазной. Представители буржуазии ненавидели Декларацию прав человека и гражданина, потому что она гарантировала свободу и равенство всем членам общества. Экономическая свобода ограничена этой Декларацией, которая не является буржуазным текстом и настаивает на реальном, а не чисто формальном равенстве. Буржуазия постаралась ограничить процесс, начавшийся в 1789 году, заставить депутатов довольствоваться малыми реформами, которые намеревался провести еще Людовик XVI. Представители буржуазии совершенно не хотели давать власть народу и лишаться своих привилегий, не желали всеобщего избирательного права или какой-либо передачи собственности неимущим. За эти меры ратовало левое крыло Национального собрания, которое, кстати, выступало и против войны с иностранными державами, в отличие от более умеренных буржуазных политиков. При этом именно война привела к радикализации требований революции.

Представители буржуазии совершенно не хотели давать власть народу

Революция – это единый блок, если мы мыслим ее с самого начала как народное движение, революцию санкюлотов и широких народных масс, которой препятствуют умеренные силы, начавшие реформы, но быстро потерявшие контроль над ситуацией. Революция, как чудовище Франкенштейна, вырывается из-под контроля этих умеренных политиков, и народные волнения захлестывают всю страну.

– Как вы думаете, в российском обществе когда-нибудь появится единое спокойное восприятие революции? Правильно ли вообще делать мифы из исторических событий или создавать искусственный консенсус там, где его нет? С одной стороны, исторические мифы служат необходимым фундаментом нации, с другой – замораживают исследования, споры и стремление получить правдивую информацию о прошлом.

– Это вечное противоречие истории и памяти. Историческое мифотворчество неизбежно, им занимаются фактически все режимы для сглаживания общественных конфликтов и объединения нации вокруг определенных ценностей. Это то, что было сделано Третьей республикой в отношении революции или генералом де Голлем в отношении того, как вели себя жители Франции под немецкой оккупацией в 1940–44 годах. Чтобы избежать конфликтов и раскола в обществе, де Голль создал миф "Франции Сопротивления", в которой все как один противостояли нацизму. Это представление помогло нации сплотиться и выйти из этого тягостного периода. Каждый историк – это не только исследователь, но также гражданин, который может принимать участие в различных акциях памяти и чувствовать себя сопричастным им.

Разногласия необходимы, потому что без них нет демократии

Но важно понимать, что эти моменты не всегда вызывают единодушие. Задача историков – дать возможность выражать разные чувства, различную память об исторических событиях. Важно продолжать обсуждения и споры. Ведь то, что объединяет нацию, – это и все наши разногласия, и наша способность спокойно к ним относиться сегодня, после многих поколений ожесточенных конфликтов. Все эти конфликты, расколы, всё то, из-за чего мы страдали, или то, о чем мечтали, – часть нашей общей истории, которую надо понимать и принимать во всех ее противоречиях. Не затем, чтобы ее чествовать и превозносить, но чтобы уметь увидеть в ней то, что нас роднит. Разногласия необходимы, потому что без них нет демократии и нет республики. Именно дебаты и разногласия, конечно, ведущиеся в рамках закона, делают демократию по-настоящему живой.

Я думаю, что российский народ должен внимательно изучать свою историю. Полагаю, что восприятие революции 1917 года вряд ли будет спокойным. Но в обществе должны быть споры, а историки должны делать свою работу. Эту работу нельзя откладывать на потом, нельзя абстрагироваться от прошлого, пытаться игнорировать его. Иначе раны никогда не заживут. Молчание только усилит непонимание и неприятие прошлого.