Иван Бунин «Братья. «Братья

И. А. Бунин
Братья
Дорога из Коломбо идет вдоль океана. На водной глади качаются первобытные пироги, на шелковых песках, в райской наготе, валяются черноволосые подростки. Казалось бы, зачем этим лесным людям Цейлона города, центы, рупии? Разве не все дают им лес, океан, солнце? Однако, взрослея, они торгуют, работают плантациях, ловят жемчуг, заменяют лошадей – возят европейцев, ведь все знают, что лошади плохо переносят цейлонский зной.
На левую руку рикш англичане, хозяева острова, надевают бляху с номером. Счастливый седьмой номер достался старику-рикше, жившему в одной из лесных хижин под Коломбо. “Зачем, – спросил бы Возвышенный, – старику это?” “Затем, – ответили бы ему, – что захотел он умножить свои земные горести, что движим земной любовью и жаждой жизни”. У старика была жена, сын и много маленьких детей, которых надо было кормить. Сам старик был седой, очень худой, сморщенный, невзрачный, похожий на маленькую обезьянку. Пот ручьями лил с него, узкая грудь дышала со свистом, но, подкрепляя себя дурманом бетеля, бегал он быстро.
Старик хотел для сына счастья и тяжело работал. Но английского не знал и часто бежал наугад, пока большой, одетый в белое европеец не осаживал его палкой по спине. Но и немало лишних центов урвал старик, жалостно морщась и выкидывая сложенные ковшиком тонкие руки.
Раз прибежал он домой совсем в неурочное время: в самый жар полдня, когда в лесах все пело и славило бога жизни-смерти Мару, бога “жажды существования”. А старый рикша, уже ничего не жаждавший, кроме прекращения мучений, лег в своей хижине и к вечеру умер. Так и не дошел до него голос Возвышенного, призывавший к отречению от земной любви, и за могилой ждала его новая скорбная жизнь, след неправой прежней. Его жена, зубастая старуха, плакала в ту ночь, питая свою скорбь той же неразумной любовью и жалостью. Сын ее стоял рядом. Он вечером видел свою невесту, круглолицую тринадцатилетнюю девочку из соседней деревни. Он испугался и удивился такой внезапной смерти отца, но был слишком взволнован любовью, что сильнее любви к отцам, и забыл, что все страдания этого мира – от любви…
Он был легконогий юноша, и Шива позавидовал бы красоте его темного торса, черно-синим волосам, блестящим глазам под длинными ресницами. Отцовскую медную бляху он надел на свою крепкую руку и отправился в город. Сперва он только гонялся за опытными рикшами, запоминая английские названия улиц; потом сам стал зарабатывать, готовясь к своей семье, своей любви. Но однажды, прибежав домой, он опять услышал страшную весть: невеста его ушла в город и пропала. Отец невесты, полный и сытый старик, три дня разыскивал ее и, должно быть, что-то узнал, потому что вернулся успокоенный. Он вздыхал, выражая притворную покорность судьбе; он был лукавый, как все торговцы. От него нельзя было добиться правды, а женщины все слабы, и молодой рикша понимал это. Просидев двое суток дома, не притрагиваясь к пище, только жуя бетель, он, наконец, очнулся и опять убежал в Коломбо. О невесте он, казалось, забыл. Он бегал, жадно копил деньги – и нельзя было понять, во что больше он влюблен: в свою беготню или в те монетки, что собирал за нее. Благополучно и с виду даже счастливо проработал он так с полгода.
И вот сидел он как-то утром, вместе с другими рикшами, под баньяном, когда у одного из бунгало показался человек в белом – европеец, англичанин. Стая рикш налетела на него, но человек, грозно взмахнув тростью, выбрал седьмой номер, он показался ему сильнее прочих. Европеец был невысок и крепок, в золотых очках, с черными короткими усами и оливковым цветом лица, на котором солнце и болезнь печени уже оставили свой смуглый след. Глаза его смотрели как-то странно, будто ничего не видя, деревянный голос его был тверд и спокоен. И рикша понесся на Йорк-Стрит, лавируя среди других рикш, бегущих взад и вперед.
Был конец марта, самое знойное время. Уже с утра было жарко, как в полдень. Но рикша бежал быстро, и еще ни одной капли пота не было на его спине. В самом конце улицы он вдруг остановился, и англичанин удивленно услышал: “Бетель”. Не ответив, он ударил рикшу тростью по лопаткам, но тот только дернул плечом и стрелой полетел к лавкам. “Не убивай, не воруй, не прелюбодействуй, не лги и ничем не опьяняйся”, – заповедал Возвышенный. Но смутно звучала эти заповеди в сердце рикши… Сунув бетель в рот, рикша опять побежал по направлению в город (Форт, как называют его англичане). Англичанин рассеянно смотрел вокруг…
Возле старого голландского здания они остановились. Англичанин ушел пить чай и курить сигару, а рикша бросил оглобли и сел у дерева дожидаться его. О чем думал этот юноша, уже вкусивший самой сильной отравы – любви к женщине? Мара ранит, но Мара и залечивает раны; Мара вырывает что-то из рук человека, но Мара и разжигает человека снова схватить отнятое…
Затем англичанин долго бродил по улицам; а рикша ходил позади англичанина, возя за собой свою колясочку. В полдень англичанин ушел в пароходную контору, а рикша купил дешевых папирос и выкурил пять штук подряд. Сладко одурманенный, сидел он против конторы и смотрел на своего седока и других англичан, обсуждавших обед в честь прибытия парохода из Европы.
До обеда, до вечера было еще далеко. И опять побежал рикша, – на этот раз к отелю, – и опять, как собака, сел на мостовую, смотря на толпу только что прибывших из Европы, у каждого из которых в душе было то, что заставляет человека жить и желать сладкого обмана жизни. А рикше, рожденному на земле первых людей, разве не вдвойне был сладок этот обман? Разве та, что пропала в этом городе, была хуже женщин в белых нарядах, идущих мимо него и пробуждающих вожделение? У нее была смуглая кожа и круглые сияющие глаза, в которых детская робость уже смешивалась с радостным любопытством жизни, с затаенной женственностью, нежной и страстной. Вскочив с места, рикша побежал в ближайший бар, где вытянул целый стакан виски. Смешав этот огонь с бетелем, он обеспечил себя блаженным возбуждением до самого вечера.
Пьян был и англичанин, выйдя из отеля. Не зная, как убить время, он приказал везти себя сперва на почту, где опустил в ящик три открытки; от почты – к саду Гордона, куда даже не зашел, а потом – куда глаза глядят: к Черному Городу, к рынку, к реке Келани. И пошел, пошел мотать его пьяный и с головы до ног мокрый рикша, возбужденный еще и надеждой получить целую кучу центов. Он бежал в самую жару в угоду англичанину, не знавшему, как дотянуть до обеда, точно спасаясь от кого-то… Потом англичанин приказал вернуться в Форт, побрился, купил сигары, сходил в аптеку… Рикша, мокрый, похудевший, смотрел на него уже неприязненно, глазами собаки, чувствующей приступы бешенства… В шестом часу он побежал к бунгало англичанина, мимо баньяна, под которым сидел еще утром в жажде заработка от этих беспощадных и загадочных белых людей, в упрямой надежде на счастье. В течение получаса рикша отдыхал, пока англичанин переодевался к обеду. Сердце у него колотилось как у отравленного, губы побелели, черты лица обострились, глаза еще больше почернели и расширились.
Солнце меж тем закатилось. Пожилая девушка сидела на террасе. Увидев ее с улицы, во двор зашел старик-индус, немой заклинатель змей. Старик уже вынимал из-за пояса свою тростниковую дудку, как рикша вскочил и криками прогнал его. Уже в темноте вышел англичанин, и рикша покорно кинулся к оглоблям…
Была ночь, когда он подбежал к большому ярко освещенному двухэтажному дому, большой балкон которого уже белел скатертью длинного стола и смокингами сидевших за ним. Рикша номер семь подлетел к балкону. Гость выскочил из колясочки, а рикша понесся вокруг дома, чтобы попасть во двор, к другим рикшам, и, обегая дом, вдруг шарахнулся назад, точно его ударили в лицо палкой: из окна второго этажа – в японском халатике красного шелка, в тройном ожерелье из рубинов, в золотых широких браслетах – на него глядела круглыми сияющими глазами его пропавшая невеста. Она не могла видеть его внизу, в темноте, но он сразу узнал ее.
Сердце его не разорвалось, оно было слишком молодо и сильно. Постояв с минуту, он присел под вековой смоковницей и смотрел на стоявшую в раме окна, до тех пор, пока она не ушла. А затем он вскочил, схватил оглобли и пустился бежать, – на этот раз уже твердо зная, куда и зачем. “Проснись! – кричали в нем тысячи беззвучных голосов его предков. – Стряхни с себя обольщения Мары, сон этой краткой жизни! Тебе ли спать, отравленному ядом. Все скорби от любви – убей ее! Недолгий срок пребудешь ты в покое отдыха, пока снова не переродишься в тысяче воплощений”.
Рикша забежал в одну из лавочек, жадно съел чашечку риса и кинулся дальше. Он знал, где живет тот старик-индус… Рикша вбежал в хижину, а назад выскочил с большой коробкой от сигар. Он заплатил за нее большую цену, и то, что в ней лежало, шуршало и стукало в крышку тугими кольцами.
Зачем-то захватив с собой колясочку, он прибежал на пустой плац Голь-Фэса, темневший под звездным небом. Он в последний раз бросил тонкие оглобли и сел уже не на землю, а на скамью, сел смело, как белый человек. За свой фунт он потребовал самую маленькую и самую смертоносную. Она была сказочно красива и необыкновенно злобна, особенно после того, как ее помотали в деревянной коробке. Укус ее огненно жгуч и с головы до ног пронзает все тело несказанной болью. Ощутив этот огненный удар, рикша колесом перевернулся на скамье. Он потерял сознание, чтобы снова и снова ненадолго приходить в себя, расставаясь с жизнью, памятью, зрением, болью, радостью, ненавистью и любовью…
Дней через десять, в сумерки перед грозой, к большому русскому пароходу, готовому уже отплыть, прибыла шлюпка, в которой сидел седок рикши номер семь. Капитан сперва наотрез оказался взять его на борт, но после настойчивых просьб уступил и поселил в свободную каюту.
Пароход уже снялся с якоря, когда сверкнула яркая молния. Англичанин оглянулся на свинцовую даль океана и скрылся в каюте. До обеда он писал что-то в толстой тетради, и выражение его лица было тупо, и вместе с тем удивленно. Затем оделся к обеду и вышел к команде, которая встретила его преувеличенно любезно, щеголяя друг перед другом знанием английского языка. Он отвечал им не менее любезно, рассказал о своем пребывании в Индии, на Яве и на Цейлоне, где захворал печенью и расстроил нервы. Капитан, человек с умными и твердыми глазами, во всем старающийся быть европейцем, завел речь о колониальных задачах Европы. Англичанин внимательно слушал, отвечал складно, будто читал хорошо написанную статью. И порой смолкал, прислушиваясь к шороху волн в темноте за открытыми дверями.
Влажно дуло из этой тьмы свободным дыханием чего-то от века свободного. Беззвучно и широко распахивалась вокруг парохода голубая бездна, чернотой заливало горизонты – и оттуда, как тяжкий ропот самого творца, еще погруженного в довременный хаос, доходил мрачный и торжественный гул грома. И тогда англичанин как бы каменел на минуту.
– В сущности, это страшно! – сказал он своим мертвым, но твердым голосом после одного особенно ослепительного сполоха. – И страшнее всего то, что мы не думаем, не чувствуем, разучились чувствовать, как это страшно – эта бездонная глубина вокруг. Наверное, очень жутко быть капитаном, но не лучше лежать в каюте, за тончайшей стеной которой всю ночь кипит эта бездонная хлябь… Да, разум наш слабей, чем разум зверя. У зверя, у дикаря есть хотя бы инстинкт, а у нас, европейцев, он выродился. Мы ничего не боимся, даже смерти не боимся по-настоящему, ни жизни, ни тайн, ни бездн, нас окружающих! Я участник бурской войны, я убивал людей сотнями – и вот нисколько не страдаю от того, что я убийца. Я даже не думаю об этом никогда…
Ветер дул сильнее, черная тьма шумела тяжелее. Чувствовалось, как снизу что-то нарастает, приподнимает, потом расступается. Команда вышла. Остался один капитан.
– Нам страшно только то, – сказал англичанин, – что мы разучились чувствовать страх! Бога в Европе давно уже нет. Мы, при всей своей деловитости и жадности, как лед холодны и к жизни, и к смерти: если и боимся ее, то рассудком. Мы, спасаясь от собственной тупости и пустоты, бродим по всему миру, притворно им восторгаясь. Но только здесь, на земле древнейшего человечества, в этом потерянном нами эдеме, который мы называем нашими колониями и жадно ограбляем, среди грязи, чумы и цветных людей, обращенных нами в скотов, только здесь чувствуем в некоторой мере жизнь, смерть, божество. Порабощение мы, люди железного века, называем нашими колониальными задачами. И когда этот дележ придет к концу, когда в мире воцарится какой-нибудь новый Рим, английский или немецкий, тогда повторится Апокалипсис… Будда, говоривший: “О вы, князья, обращающие друг против друга жадность свою, ненасытно потворствующие своим похотям!”, понял, что значит жизнь Личности в этом мире, который мы не постигаем, – и ужаснулся. Мы же возносим нашу Личность превыше небес, сосредоточиваем в ней весь мир, что бы там ни говорили братстве и равенстве, – и вот только в океане, где чувствуешь, как растворяется человек в этом страшном Все-Едином, – только там понимаем в слабой мере, что? значит эта наша Личность…
– Знаете ли вы, – спросил он капитана, – буддийскую легенду о вороне? Слон бежал с горы к океану; он бросился в волны, и ворон, томимый “желанием”, кинулся за ним. Слон захлебнулся, и ворон стал жадно клевать его тушу. Когда же очнулся, то увидал, что отнесло его далеко в море, и закричал ворон жутким голосом, тем, которого так чутко ждет Смерть… Ужасная легенда!
Из темноты раздались звуки склянки. Капитан, посидев из приличия еще минут пять, ушел. Ушел и лакей. Англичанин потушил свет. Во мраке шум волн сразу стал как будто слышнее, сразу раскрылось звездное небо. Пароход переваливался с одной волны на другую, и в снастях его носились то в бездну кверху, то в бездну книзу, Канопус, Ворон, Южный Крест, по которым еще мелькали отдельные сполохи.

(No Ratings Yet)

Дорога из Коломбо идет вдоль океана. На водной глади качаются первобытные пироги, на шелковых песках, в райской наготе, валяются черноволосые подростки. Казалось бы, зачем этим...
Рассказы И. А. Бунина “Братья” и “Господин из Сан-Франциско” имеют остросоциальную направленность. Но смысл этих рассказов не исчерпывается критикой капитализма и колониализма. Социальные проблемы капиталистического...
Бунин написал рассказ после посещения Цейлона в 1911 году. В “Братьях” автор обличает устои бесчеловечного, жестокого и уродливого строя. Наряду с разоблачением в романе прослеживается,...
Во всякой книге предисловие есть первая и вместе с тем последняя вещь; оно или служит объяснением цели сочинения, или оправданием и ответом на критики. Но...
С конца 1811 года началось усиленное вооружение и сосредоточение сил Западной Европы, и в 1812 году миллионы людей, считая тех, которые перевозили и кормили армию,...
Н. С. Лесков Запечатленный ангел На постоялом дворе укрываются от непогоды несколько путников. Один из них утверждает, что “всякого спасенного человека… ангел руководствует”, и его...
Однажды весною, в Москве, в час небывало жаркого заката на Патриарших прудах появились два гражданина – Михаил Александрович Берлиоз, председатель правления одной из крупных литературных...
Кома Мы буквально врываемся в поток сознания героя, который передает его ощущения от “переплетения” с обломками машины. Мы понимаем, что человек этот попал в аварию...
Действие I Разношерстные обитатели одного дублинского дома в этот вечер пребывали в состоянии более нервном и оживленном, нежели обыкновенно: хозяин, Мусью, выводил душераздирающие пассажи на...

Вечная тема: поздним вечером отец в тревоге поджидает дома где-то задержавшегося сына и бормочет себе под нос, что больших волнений, чем волнения родительские...

Старик Микион родных детей не имеет. У его же брата Демеи — двое сыновей. Одного из них, Эсхина, усыновил Микион. Воспитывает юношу в рамках разумной дозволенности и полного доверия. Демея часто упрекает его за это.

И вот как раз сын Демеи Ктесифон влюбляется в арфистку Вакхиду, которая пока является собственностью сводника Санниона.

Благородный Эсхин, умный и энергичный (правда, при случае и сам не прочь гульнуть и повеселиться), сурово приструнивает этого стяжателя: Саннион его побаивается. И есть основания для этого.

Более того, дабы оградить брата от слишком уж серьезных упреков, часть его грехов Эсхин принимает на себя, реально рискуя нанести ущерб своей репутации. И эта братская самоотверженность трогательна.

Сир, раб Микиона, очень предан хозяевам: выручает их и словом и делом. Помогал он воспитывать обоих юношей. Кстати, сообразительный Сир принимает самое активное участие и в «укрощении» корыстолюбивого сводника Санниона.

И снова традиционный сюжетный ход: в свое время Эсхин обесчестил хорошую девушку Памфилу. У той уже приближаются роды. И честный Эсхин готов принять на себя все заботы отцовства: он ни от чего не отрекается.

Но мнимые его грехи (он, как помните, часто прикрывал своего непутевого брата Ктесифона) повредили его отношениям с невестой и ее родней: Эсхину просто отказано от дома.

Все же общими усилиями родственников, друзей и преданных слуг истина и мир будут восстановлены. Но это еще впереди.

Кстати, и в такой ситуации рабы частенько оказываются умней и человечней некоторых господ. А уж находчивей — так уж всегда!

Демея все больше убеждается, что брат его лаской и добром добивается большего, чем он — строгими ограничениями и придирками.

Благодаря дружескому содействию Эсхина и Сира легкомысленный Ктесифон весело проводит время с певичкой. Их чувства искренни и поэтому вызывают симпатию зрителей. Но это, понятно, волнует его отца Демею. Поэтому в особо критические моменты преданный Сир умело выпроваживает его подальше от места любовных свиданий сына.

Чтобы проверить надежность чувств Эсхина, его отец рассказывает о женихе-родственнике из Милета, который готов забрать Памфилу вместе с ребенком. Тем более что Эсхин в свое время легкомысленно (чтоб не сказать — непозволительно) тянул со сватовством: все уже улажено и родня невесты поверила, что он не столь уж виноват, как твердила молва. И молодая мать поверила тоже.

Уплатив двадцать мин своднику за певичку, Микион решает и ее оставить в доме — веселей будет жить!

А все еще ворчащего Демею он увещевает: каждый имеет право жить так, как привык, если, конечно, это не слишком мешает окружающим.

И Демея меняется прямо на глазах! Еще недавно — суровый и надменный, он становится приветлив даже по отношению к рабам. И в порыве чувств велит слугам снести забор меж двумя домами: пусть двор будет общий, чтобы свадьбу играть широко, сообща, и тогда невесте не придется идти в дом жениха, что в ее нынешнем положении было бы уже нелегко.

И наконец, тот же Демея предлагает Микиону даровать свободу преданнейшему рабу Сиру. А заодно — и его жене.

Год написания:

1943

Время прочтения:

Описание произведения:

В период с 1926 по 1943 годы писатель Томас Манн усердно трудился над созданием лучшего своего произведения, которым стала роман-тетралогия "Иосиф и его братья". Действительно, роман состоит из четрыех частей, связанных одной темой.

В основу романа положено библейское сказание из книги Бытия, где повествуется о большой семье Иакова. Один из его сыновей - Иосиф - попал в Египет, его туда продали родные братья... Манн задался целью правдиво пересказать сюжет из Библии и считал, что ему это удалось. Прочтите краткое содержание романа "Иосиф и его братья".

Краткое содержание
Иосиф и его братья

В основе произведения - библейские сказания о роде Израилевом. У Исаака и Ревекки было два сына-близнеца - Исав и Иаков. Первым появился на свет волосатый Исав, у Иакова же не было на теле волос, он считался младшим и был у матери любимцем. Когда слабеющий и почти ослепший от старости Исаак призвал к себе старшего сына и приказал приготовить блюдо из дичи, с тем чтобы отцовскому благословению предшествовала трапеза, Ревекка пошла на подлог: обвязав козлиными шкурами открытые части тела Иакова, она отправила его к отцу под видом старшего брата. Таким образом Иаков получил благословение, предназначавшееся Исаву.

После этого Иаков вынужден был бежать. Сын Исава Елифаз бросился за ним в погоню, и Иакову пришлось умолять племянника сохранить ему жизнь. Тот пощадил дядю, но отобрал у него всю поклажу. Иакову, заночевавшему на холоде, было божественное видение.

После семнадцати дней пути Иаков прибыл в Харран, где стал жить с семьей Лавана, дяди со стороны матери. Он сразу полюбил его младшую дочь Рахиль, но Лаван заключил с ним письменный Договор, по которому Рахиль станет его женой не раньше чем через семь лет службы у ее отца. Семь лет Иаков верно служил Лавану - он не только был искусным скотоводом, но и сумел найти на засушливой земле Лавана источник, благодаря которому тот смог разбить пышные сады. Но у Лавана была еще старшая дочь - Лия, и отец считал, что прежде надо выдать замуж ее. Однако Иаков наотрез отказывался от некрасивой Лии.

По прошествии семи лет сыграли свадьбу. Под покровом ночи, закутав Лию в свадебное покрывало Рахили, Лаван впустил ее в спальню к Иакову, и тот ничего не заметил. Наутро, обнаружив подлог, Иаков пришел в ярость, но Лаван выразил готовность отдать ему и младшую при условии, что Иаков останется в доме еще на семь лет. Тогда Иаков выставил свое условие - разделить стада.

Так шли годы, и Лия каждый год приносила Иакову сына, а Рахиль никак не могла забеременеть. Иаков взял в наложницы ее служанку Валлу, и у той родились два сына, но Рахиль по-прежнему оставалась бесплодной. В это время перестала рожать и Лия, посоветовавшая Иакову взять в наложницы и ее служанку, Зелфу. Та тоже принесла ему двоих сыновей. Только на тринадцатом году брака Рахиль наконец забеременела. В тяжких муках произвела она на свет Иосифа, сразу же ставшего любимцем отца.

Скоро Иаков стал замечать, что братья его жен косо посматривают на него, завидуя его тучным стадам. До него дошел слух, что они замышляют его убить, и Иаков решил уйти со всем семейством и богатым скарбом. Жены сразу принялись за сборы, а Рахиль тайком взяла из отцовского святилища глиняных божков.

Это послужило поводом для погони. Однако, настигнув Иакова и учинив в его лагере настоящий обыск, Лаван не нашел того, что искал, поскольку хитрая Рахиль успела спрятать глиняные фигурки в куче соломы, на которой прилегла, сказавшись больной. Тогда Ладан взял с Иакова клятву, что он не обидит его дочерей и внуков, и ушел.

Навстречу каравану Иакова выступил Исав с отрядом в четыреста всадников. Однако встреча была дружественной. Исав предложил Иакову поселиться вместе, но тот отказался. Взяв подаренный Иаковом скот, Исав вернулся к себе, а его брат продолжил путь.

Иаков раскинул шатры невдалеке от города Шекема и договорился со старейшинами о плате за клин земли. Четыре года прожил Иаков со своим родом у стен Шекема, когда на его единственную дочь, тринадцатилетнюю Дину, положил глаз княжеский сын Сихем. Старик князь явился свататься. Иаков позвал на совет десять старших сыновей, и те выставили условие: Сихем должен сделать обрезание. Через неделю тот пришел сказать, что условие выполнено, но братья объявили, что обряд выполнен не по правилам. Сихем с проклятиями удалился, а через четыре дня Дину похитили. Вскоре к Иакову явились люди Сихема, предложив заплатить за Дину выкуп, но братья потребовали, чтобы все мужчины совершили обрезание, причем в назначенный братьями день. Когда все мужчины города приходили в себя после обряда, братья Дины напади на Шекем и освободили сестру,

Иаков впал в ярость от поступка сыновей и велел уходить подальше от места кровопролития. Дина оказалась беременной; по решению мужчин младенца подкинули, едва он появился на свет.

Беременна в это время была и Рахиль. Роды начались в пути и были такими тяжелыми, что мать умерла, успев только взглянуть на произведенного на свет мальчика. Она завещала назвать его Бенони, что означает «Сын смерти». Отец же выбрал для сына имя Вениамин. Рахиль похоронили у дороги; Иаков очень горевал.

Он дошел до Мигдал Эгера, где сын Лии Рувим согрешил с наложницей отца Валлой. Иаков, узнавший о его поступке от Иосифа, проклял своего первенца. Рувим навсегда возненавидел брата. Тем временем умер Исаак, и Иаков едва успел на похороны отца.

До семнадцати лет Иосиф пас скот вместе с братьями и занимался науками со старшим рабом Иакова Елиезером. Он был и красивее, и умнее старших братьев; дружил с младшим, Бенони, и заботился о нем. Старшие братья недолюбливали Иосифа, видя, что отец выделяет его.

Однажды Иаков подарил Иосифу свадебное покрывало его матери, и тот стал без удержу им хвастать, вызывая раздражение и гнев старших братьев. Затем, во время работы в поле, он рассказал братьям сон: его сноп стоит в центре, а вокруг - снопы братьев, и все ему кланяются. Спустя несколько дней ему приснилось, что ему кланяются солнце, луна и одиннадцать звезд. Этот сон привел братьев в такую ярость, что Иаков был вынужден наказать Иосифа. Однако возмущенные старшие сыновья решили уйти со скотом в долины Шекема.

Вскоре Иаков решил помириться с сыновьями и послал Иосифа их навестить. Тайком от отца Иосиф взял с собой покрывало Рахили, дабы еще покрасоваться перед братьями. Увидев его в сверкающем блестками покрывале, они впали в такую ярость, что едва не растерзали его. Иосиф чудом остался в живых. В довершение всего братья связали его и бросили на дно пересохшего колодца. Сами же поспешили удалиться, чтобы не слышать душераздирающих криков Иосифа.

Через три дня проходившие мимо купцы-измаильтяне вызволили Иосифа. Позже они повстречали братьев. Те, представив Иосифа своим рабом, сказали, что бросили его в колодец за недостойное поведение, и согласились продать по сходной цене. Сделка состоялась.

Братья решили все же известить отца о том, что он никогда больше не увидится со своим любимцем, и отправили к нему двух гонцов, дав им перемазанное овечьей кровью и изодранное покрывало Рахили.

Получив вещественное подтверждение смерти Иосифа, старик Иаков впал в такое горе, что не хотел даже видеть явившихся к нему несколько дней спустя сыновей. Они рассчитывали завоевать наконец отцовское расположение, однако навлекли на себя еще большую немилость, хотя отец и не знал об их подлинной роли в исчезновении Иосифа,

А Иосиф шел с торговым караваном и своей ученостью и красноречием настолько расположил к себе хозяина, что тот обещал устроить его в Египте в вельможный дом.

Египет произвел на Иосифа сильное впечатление. В Уазе (Фивах) он был продан в дом знатного вельможи Петепры, носителя царского опахала. Благодаря природной смекалке Иосиф, несмотря на все козни челяди, быстро продвинулся в помощники управляющего, а когда старик управляющий умер, стал его преемником.

Иосиф прослужил в доме Петепры семь лет, когда к нему воспылала страстью хозяйка дома. Дабы приворожить Иосифа, хозяйка на протяжении трех лет прибегала к разным уловкам, даже не пытаясь скрыть свою страсть. Однако Иосиф считал себя не вправе поддаваться искушению. Тогда Мут-эм-энет улучила момент, когда все домашние ушли в город на праздник, и заманила вернувшегося пораньше Иосифа к себе в спальню. Когда же тот отверг ее домогательства, она закричала на весь дом, что Иосиф хотел взять ее силой. Доказательством служил оставшийся у нее в руке кусок его платья.

Иосиф не стал оправдываться перед хозяином и оказался в темнице фараона, где провел три года. К нему сразу проникся симпатией начальник темницы Маи-Сахме и назначил его надзирателем.

Однажды в темницу были доставлены два высокопоставленных узника - главный виночерпий и главный хлебодар фараона. Они обвинялись в государственной измене, но приговор еще не был вынесен. Иосиф был приставлен к ним. За три дня до оглашения приговора оба видели сны и попросили Иосифа их истолковать. Тот счел, что сон пекаря говорит о скорой казни, а сон виночерпия - о высочайшем помиловании. Так и случилось, и, прощаясь, Иосиф попросил виночерпия при случае замолвить за него словечко перед фараоном. Тот пообещал, но, как и предполагал Иосиф, сразу же забыл о своем обещании.

Вскоре старый фараон умер и на престол взошел юный Аменхотеп IV. Однажды ему привиделся сон о семи тучных и семи тощих коровах, а потом - о семи полных и семи пустых колосьях. Весь двор тщетно бился над разгадкой сновидения, пока главный виночерпий не вспомнил о своем бывшем надзирателе.

Иосифа призвали к фараону, и он растолковал, что впереди Египет ждут семь урожайных и семь голодных лет и надо немедленно начать создавать в стране запасы зерна. Рассуждения Иосифа так понравились фараону, что он тотчас назначил его министром продовольствия и земледелия.

Иосиф весьма преуспел на новом поприще, провел реформу земледелия и способствовал развитию орошения. Он женился на египтянке, которая родила ему двоих сыновей - Манассию и Ефрема. Фараон продолжал благоволить к своему министру, а тот жил теперь в большом красивом доме со множеством слуг. Управляющим он сделал своего бывшего тюремщика и большого друга Маи-Сахме.

Несколько лет урожаи в Египте и впрямь были невиданные, а потом настала засуха. К тому времени Иосиф сумел создать в стране большие запасы зерна, и теперь Египет стал кормильцем всех соседних земель, откуда непрестанно прибывали караваны за продовольствием. Казна богатела, а авторитет и могущество государства укреплялись.

По указанию Иосифа всех прибывающих в страну регистрировали, записывая не только место постоянного проживания, но и имена деда и отца. Иосиф ждал братьев и наконец однажды из доставленного ему списка узнал, что они пришли в Египет. Шел второй год засухи. Иаков сам послал сыновей в Египет, как это ни претило ему. Все сыновья к тому времени уже обзавелись семьями, так что теперь племя Израилево насчитывало семьдесят с лишним человек и всех надо было кормить. Лишь Вениамина старик оставил при себе, так как после гибели Иосифа особенно дорожил младшим сыном Рахили.

Когда десять сыновей Иакова предстали перед египетским верховным министром, он скрыл, кто он такой, и учинил им строгий допрос, притворившись, будто заподозрил их в шпионаже. Несмотря на все уверения братьев, он оставил одного в заложниках, а остальных отправил в обратный путь, наказав вернуться с Вениамином. Вдвоем с управляющим Иосиф придумал еще одну уловку - велел подложить в мешки с зерном деньги, которые братья заплатили за товар. Обнаружив это на первом же привале, братья пришли в изумление. Первый их порыв был вернуть деньги, но затем они решили, что это знак свыше, и стали молиться, вспоминая свои грехи.

Иаков сначала корил сыновей, но когда в конце концов закупленные в Египте припасы истощились и стало ясно, что придется вновь отправляться в путь, Иаков сменил гнев на милость и отпустил сыновей, на сей раз с Вениамином.

Теперь Иосиф принял братьев у себя, сказал, что снял с них подозрения, и угостил обедом. Вениамина он усадил рядом с собой и во время трапезы постоянно беседовал с ним, выспрашивая о семье и обнаруживая знание таких деталей, о которых никто, кроме Вениамина и Иосифа, знать не мог. Тогда у младшего брата впервые закралось подозрение, что перед ним пропавший Иосиф. Сам же Иосиф решил пока не открываться, а задумал вернуть братьев с полдороги.

Он распорядился, чтобы в торбу Вениамину подложили гадальную чашу, которую он показывал гостю во время обеда. Когда караван был с позором возвращен, братья вновь Предстали перед разгневанным Иосифом. Тот потребовал оставить у него Вениамина, на что Иуда, четвертый из братьев по старшинству, решил умилостивить Иосифа и, раскаиваясь в грехах, признался, что много лет назад они избили до полусмерти и продали в рабство своего брата Иосифа. Рувима, не участвовавшего в том торге, и Вениамина, который тоже был непричастен к злодеянию, это известие повергло в ужас.

Тогда Иосиф назвал себя и по очереди обнял братьев, показывая, что простил их. Он пообещал переселить весь род Израилев в землю Госен, на окраину египетских владений, где на тучных пастбищах можно пасти несметные стада Иакова. Фараон одобрил этот план, поскольку искренне радовался счастью своего друга.

На обратном пути братья никак не могли решить, как же сообщить старому Иакову счастливую весть. Но невдалеке от места назначения им встретилась дочка одного из братьев, которой и было поручено подготовить деда к радостному известию. Девочка направилась в селение, на ходу сочиняя песню о воскресении Иосифа, Услышавее пение, Иаков сначала рассердился, но братья в один голос подтвердили истинность слов девочки, и тогда он решил немедленно отправиться в путь, чтобы перед смертью повидать любимого сына.

Перейдя египетскую границу, Иаков разбил лагерь и выслал за Иосифом сына Иуду. Когда вдали показалась колесница Иосифа, старик поднялся и пошел ему навстречу. Радости не было конца.

Фараон назначил братьев Иосифа смотрителями царского скота. Так Иаков со своим родом осел в земле Госен, а Иосиф продолжал вершить государственные дела.

Почувствовав, что умирает, Иаков послал за Иосифом. Тот вместе с сыновьями предстал перед стариком. Иаков благословил юношей, случайно перепутав, кто из них старший, так что право первородства опять было нарушено.

Вскоре Иаков призвал к себе всех сыновей. Кого-то из них он благословил, а кого-то проклял, немало удивив собравшихся. Права старшего были отданы Иуде. Похоронили Иакова в родовой пещере, а после похорон сыновья Лии, Зелфы и Валлы попросили Вениамина Замолвить за них словечко перед Иосифом. Вениамин попросил брата не держать на них зла, Иосиф только посмеялся, и все вместе они вернулись в Египет.

Вы прочитали краткое содержание "Иосиф и его братья". Предлагаем вам также посетить раздел Краткие содержания , чтобы ознакомиться с изложениями других популярных писателей.

Дорога из Коломбо идет вдоль океана. На водной глади качаются первобытные пироги, на шелковых песках, в райской наготе, валяются черноволосые подростки. Казалось бы, зачем этим лесным людям Цейлона города, центы, рупии? Разве не все дают им лес, океан, солнце? Однако, взрослея, они торгуют, работают плантациях, ловят жемчуг, заменяют лошадей - возят европейцев, ведь все знают, что лошади плохо переносят цейлонский зной. На левую руку рикш англичане, хозяева острова, надевают бляху с номером. Счастливый седьмой номер достался старику-рикше, жившему в одной из лесных хижин под Коломбо. «Зачем, - спросил бы Возвышенный, - старику это?» «Затем, - ответили бы ему, - что захотел он умножить свои земные горести, что движим земной любовью и жаждой жизни». У старика была жена, сын и много маленьких детей, которых надо было кормить. Сам старик был седой, очень худой, сморщенный, невзрачный, похожий на маленькую обезьянку. Пот ручьями лил с него, узкая грудь дышала со свистом, но, подкрепляя себя дурманом бетеля, бегал он быстро. Старик хотел для сына счастья и тяжело работал. Но английского не знал и часто бежал наугад, пока большой, одетый в белое европеец не осаживал его палкой по спине. Но и немало лишних центов урвал старик, жалостно морщась и выкидывая сложенные ковшиком тонкие руки. Раз прибежал он домой совсем в неурочное время: в самый жар полдня, когда в лесах все пело и славило бога жизни-смерти Мару, бога «жажды существования». А старый рикша, уже ничего не жаждавший, кроме прекращения мучений, лег в своей хижине и к вечеру умер. Так и не дошел до него голос Возвышенного, призывавший к отречению от земной любви, и за могилой ждала его новая скорбная жизнь, след неправой прежней. Его жена, зубастая старуха, плакала в ту ночь, питая свою скорбь той же неразумной любовью и жалостью. Сын её стоял рядом. Он вечером видел свою невесту, круглолицую тринадцатилетнюю девочку из соседней деревни. Он испугался и удивился такой внезапной смерти отца, но был слишком взволнован любовью, что сильнее любви к отцам, и забыл, что все страдания этого мира - от любви… Он был легконогий юноша, и Шива позавидовал бы красоте его темного торса, черно-синим волосам, блестящим глазам под длинными ресницами. Отцовскую медную бляху он надел на свою крепкую руку и отправился в город. Сперва он только гонялся за опытными рикшами, запоминая английские названия улиц; потом сам стал зарабатывать, готовясь к своей семье, своей любви. Но однажды, прибежав домой, он опять услышал страшную весть: невеста его ушла в город и пропала. Отец невесты, полный и сытый старик, три дня разыскивал её и, должно быть, что-то узнал, потому что вернулся успокоенный. Он вздыхал, выражая притворную покорность судьбе; он был лукавый, как все торговцы. От него нельзя было добиться правды, а женщины все слабы, и молодой рикша понимал это. Просидев двое суток дома, не притрагиваясь к пище, только жуя бетель, он, наконец, очнулся и опять убежал в Коломбо. О невесте он, казалось, забыл. Он бегал, жадно копил деньги - и нельзя было понять, во что больше он влюблен: в свою беготню или в те монетки, что собирал за нее. Благополучно и с виду даже счастливо проработал он так с полгода. И вот сидел он как-то утром, вместе с другими рикшами, под баньяном, когда у одного из бунгало показался человек в белом - европеец, англичанин. Стая рикш налетела на него, но человек, грозно взмахнув тростью, выбрал седьмой номер, он показался ему сильнее прочих. Европеец был невысок и крепок, в золотых очках, с черными короткими усами и оливковым цветом лица, на котором солнце и болезнь печени уже оставили свой смуглый след. Глаза его смотрели как-то странно, будто ничего не видя, деревянный голос его был тверд и спокоен. И рикша понесся на Йорк-Стрит, лавируя среди других рикш, бегущих взад и вперед. Был конец марта, самое знойное время. Уже с утра было жарко, как в полдень. Но рикша бежал быстро, и ещё ни одной капли пота не было на его спине. В самом конце улицы он вдруг остановился, и англичанин удивленно услышал: «Бетель». Не ответив, он ударил рикшу тростью по лопаткам, но тот только дернул плечом и стрелой полетел к лавкам. «Не убивай, не воруй, не прелюбодействуй, не лги и ничем не опьяняйся», - заповедал Возвышенный. Но смутно звучала эти заповеди в сердце рикши… Сунув бетель в рот, рикша опять побежал по направлению в город (Форт, как называют его англичане). Англичанин рассеянно смотрел вокруг… Возле старого голландского здания они остановились. Англичанин ушел пить чай и курить сигару, а рикша бросил оглобли и сел у дерева дожидаться его. О чем думал этот юноша, уже вкусивший самой сильной отравы - любви к женщине? Мара ранит, но Мара и залечивает раны; Мара вырывает что-то из рук человека, но Мара и разжигает человека снова схватить отнятое… Затем англичанин долго бродил по улицам; а рикша ходил позади англичанина, возя за собой свою колясочку. В полдень англичанин ушел в пароходную контору, а рикша купил дешевых папирос и выкурил пять штук подряд. Сладко одурманенный, сидел он против конторы и смотрел на своего седока и других англичан, обсуждавших обед в честь прибытия парохода из Европы. До обеда, до вечера было ещё далеко. И опять побежал рикша, - на этот раз к отелю, - и опять, как собака, сел на мостовую, смотря на толпу только что прибывших из Европы, у каждого из которых в душе было то, что заставляет человека жить и желать сладкого обмана жизни. А рикше, рожденному на земле первых людей, разве не вдвойне был сладок этот обман? Разве та, что пропала в этом городе, была хуже женщин в белых нарядах, идущих мимо него и пробуждающих вожделение? У нее была смуглая кожа и круглые сияющие глаза, в которых детская робость уже смешивалась с радостным любопытством жизни, с затаенной женственностью, нежной и страстной. Вскочив с места, рикша побежал в ближайший бар, где вытянул целый стакан виски. Смешав этот огонь с бетелем, он обеспечил себя блаженным возбуждением до самого вечера. Пьян был и англичанин, выйдя из отеля. Не зная, как убить время, он приказал везти себя сперва на почту, где опустил в ящик три открытки; от почты - к саду Гордона, куда даже не зашел, а потом - куда глаза глядят: к Черному Городу, к рынку, к реке Келани. И пошел, пошел мотать его пьяный и с головы до ног мокрый рикша, возбужденный ещё и надеждой получить целую кучу центов. Он бежал в самую жару в угоду англичанину, не знавшему, как дотянуть до обеда, точно спасаясь от кого-то… Потом англичанин приказал вернуться в Форт, побрился, купил сигары, сходил в аптеку… Рикша, мокрый, похудевший, смотрел на него уже неприязненно, глазами собаки, чувствующей приступы бешенства… В шестом часу он побежал к бунгало англичанина, мимо баньяна, под которым сидел ещё утром в жажде заработка от этих беспощадных и загадочных белых людей, в упрямой надежде на счастье. В течение получаса рикша отдыхал, пока англичанин переодевался к обеду. Сердце у него колотилось как у отравленного, губы побелели, черты лица обострились, глаза ещё больше почернели и расширились. Солнце меж тем закатилось. Пожилая девушка сидела на террасе. Увидев её с улицы, во двор зашел старик-индус, немой заклинатель змей. Старик уже вынимал из-за пояса свою тростниковую дудку, как рикша вскочил и криками прогнал его. Уже в темноте вышел англичанин, и рикша покорно кинулся к оглоблям… Была ночь, когда он подбежал к большому ярко освещенному двухэтажному дому, большой балкон которого уже белел скатертью длинного стола и смокингами сидевших за ним. Рикша номер семь подлетел к балкону. Гость выскочил из колясочки, а рикша понесся вокруг дома, чтобы попасть во двор, к другим рикшам, и, обегая дом, вдруг шарахнулся назад, точно его ударили в лицо палкой: из окна второго этажа - в японском халатике красного шелка, в тройном ожерелье из рубинов, в золотых широких браслетах - на него глядела круглыми сияющими глазами его пропавшая невеста. Она не могла видеть его внизу, в темноте, но он сразу узнал её. Сердце его не разорвалось, оно было слишком молодо и сильно. Постояв с минуту, он присел под вековой смоковницей и смотрел на стоявшую в раме окна, до тех пор, пока она не ушла. А затем он вскочил, схватил оглобли и пустился бежать, - на этот раз уже твердо зная, куда и зачем. «Проснись! - кричали в нем тысячи беззвучных голосов его предков. - Стряхни с себя обольщения Мары, сон этой краткой жизни! Тебе ли спать, отравленному ядом. Все скорби от любви - убей её! Недолгий срок пребудешь ты в покое отдыха, пока снова не переродишься в тысяче воплощений». Рикша забежал в одну из лавочек, жадно съел чашечку риса и кинулся дальше. Он знал, где живет тот старик-индус… Рикша вбежал в хижину, а назад выскочил с большой коробкой от сигар. Он заплатил за нее большую цену, и то, что в ней лежало, шуршало и стукало в крышку тугими кольцами. Зачем-то захватив с собой колясочку, он прибежал на пустой плац Голь-Фэса, темневший под звездным небом. Он в последний раз бросил тонкие оглобли и сел уже не на землю, а на скамью, сел смело, как белый человек. За свой фунт он потребовал самую маленькую и самую смертоносную. Она была сказочно красива и необыкновенно злобна, особенно после того, как её помотали в деревянной коробке. Укус её огненно жгуч и с головы до ног пронзает все тело несказанной болью. Ощутив этот огненный удар, рикша колесом перевернулся на скамье. Он потерял сознание, чтобы снова и снова ненадолго приходить в себя, расставаясь с жизнью, памятью, зрением, болью, радостью, ненавистью и любовью… Дней через десять, в сумерки перед грозой, к большому русскому пароходу, готовому уже отплыть, прибыла шлюпка, в которой сидел седок рикши номер семь. Капитан сперва наотрез оказался взять его на борт, но после настойчивых просьб уступил и поселил в свободную каюту. Пароход уже снялся с якоря, когда сверкнула яркая молния. Англичанин оглянулся на свинцовую даль океана и скрылся в каюте. До обеда он писал что-то в толстой тетради, и выражение его лица было тупо, и вместе с тем удивленно. Затем оделся к обеду и вышел к команде, которая встретила его преувеличенно любезно, щеголяя друг перед другом знанием английского языка.Затем оделся к обеду и вышел к команде, которая встретила его преувеличенно любезно, щеголяя друг перед другом знанием английского языка. Он отвечал им не менее любезно, рассказал о своем пребывании в Индии, на Яве и на Цейлоне, где захворал печенью и расстроил нервы. Капитан, человек с умными и твердыми глазами, во всем старающийся быть европейцем, завел речь о колониальных задачах Европы. Англичанин внимательно слушал, отвечал складно, будто читал хорошо написанную статью. И порой смолкал, прислушиваясь к шороху волн в темноте за открытыми дверями. Влажно дуло из этой тьмы свободным дыханием чего-то от века свободного. Беззвучно и широко распахивалась вокруг парохода голубая бездна, чернотой заливало горизонты - и оттуда, как тяжкий ропот самого творца, ещё погруженного в довременный хаос, доходил мрачный и торжественный гул грома. И тогда англичанин как бы каменел на минуту. - В сущности, это страшно! - сказал он своим мертвым, но твердым голосом после одного особенно ослепительного сполоха. - И страшнее всего то, что мы не думаем, не чувствуем, разучились чувствовать, как это страшно - эта бездонная глубина вокруг. Наверное, очень жутко быть капитаном, но не лучше лежать в каюте, за тончайшей стеной которой всю ночь кипит эта бездонная хлябь… Да, разум наш слабей, чем разум зверя. У зверя, у дикаря есть хотя бы инстинкт, а у нас, европейцев, он выродился. Мы ничего не боимся, даже смерти не боимся по-настоящему, ни жизни, ни тайн, ни бездн, нас окружающих! Я участник бурской войны, я убивал людей сотнями - и вот нисколько не страдаю от того, что я убийца. Я даже не думаю об этом никогда… Ветер дул сильнее, черная тьма шумела тяжелее. Чувствовалось, как снизу что-то нарастает, приподнимает, потом расступается. Команда вышла. Остался один капитан. - Нам страшно только то, - сказал англичанин, - что мы разучились чувствовать страх! Бога в Европе давно уже нет. Мы, при всей своей деловитости и жадности, как лед холодны и к жизни, и к смерти: если и боимся её, то рассудком. Мы, спасаясь от собственной тупости и пустоты, бродим по всему миру, притворно им восторгаясь. Но только здесь, на земле древнейшего человечества, в этом потерянном нами эдеме, который мы называем нашими колониями и жадно ограбляем, среди грязи, чумы и цветных людей, обращенных нами в скотов, только здесь чувствуем в некоторой мере жизнь, смерть, божество. Порабощение мы, люди железного века, называем нашими колониальными задачами. И когда этот дележ придет к концу, когда в мире воцарится какой-нибудь новый Рим, английский или немецкий, тогда повторится Апокалипсис… Будда, говоривший: «О вы, князья, обращающие друг против друга жадность свою, ненасытно потворствующие своим похотям!», понял, что значит жизнь Личности в этом мире, который мы не постигаем, - и ужаснулся. Мы же возносим нашу Личность превыше небес, сосредоточиваем в ней весь мир, что бы там ни говорили братстве и равенстве, - и вот только в океане, где чувствуешь, как растворяется человек в этом страшном Все-Едином, - только там понимаем в слабой мере, что ́ значит эта наша Личность… - Знаете ли вы, - спросил он капитана, - буддийскую легенду о вороне? Слон бежал с горы к океану; он бросился в волны, и ворон, томимый «желанием», кинулся за ним. Слон захлебнулся, и ворон стал жадно клевать его тушу. Когда же очнулся, то увидал, что отнесло его далеко в море, и закричал ворон жутким голосом, тем, которого так чутко ждет Смерть… Ужасная легенда! Из темноты раздались звуки склянки. Капитан, посидев из приличия ещё минут пять, ушел. Ушел и лакей. Англичанин потушил свет. Во мраке шум волн сразу стал как будто слышнее, сразу раскрылось звездное небо. Пароход переваливался с одной волны на другую, и в снастях его носились то в бездну кверху, то в бездну книзу, Канопус, Ворон, Южный Крест, по которым ещё мелькали отдельные сполохи. © Наталья БубноваДорога из Коломбо идет вдоль океана. На водной глади качаются первобытные пироги, на шелковых песках, в райской наготе, валяются черноволосые подростки. Казалось бы, зачем этим лесным людям Цейлона города, центы, рупии? Разве не все дают им лес, океан, солнце? Однако, взрослея, они торгуют, работают плантациях, ловят жемчуг, заменяют лошадей - возят европейцев, ведь все знают, что лошади плохо переносят цейлонский зной. На левую руку рикш англичане, хозяева острова, надевают бляху с номером. Счастливый седьмой номер достался старику-рикше, жившему в одной из лесных хижин под Коломбо. «Зачем, - спросил бы Возвышенный, - старику это?» «Затем, - ответили бы ему, - что захотел он умножить свои земные горести, что движим земной любовью и жаждой жизни». У старика была жена, сын и много маленьких детей, которых надо было кормить. Сам старик был седой, очень худой, сморщенный, невзрачный, похожий на маленькую обезьянку. Пот ручьями лил с него, узкая грудь дышала со свистом, но, подкрепляя себя дурманом бетеля, бегал он быстро. Старик хотел для сына счастья и тяжело работал. Но английского не знал и часто бежал наугад, пока большой, одетый в белое европеец не осаживал его палкой по спине. Но и немало лишних центов урвал старик, жалостно морщась и выкидывая сложенные ковшиком тонкие руки. Раз прибежал он домой совсем в неурочное время: в самый жар полдня, когда в лесах все пело и славило бога жизни-смерти Мару, бога «жажды существования». А старый рикша, уже ничего не жаждавший, кроме прекращения мучений, лег в своей хижине и к вечеру умер. Так и не дошел до него голос Возвышенного, призывавший к отречению от земной любви, и за могилой ждала его новая скорбная жизнь, след неправой прежней. Его жена, зубастая старуха, плакала в ту ночь, питая свою скорбь той же неразумной любовью и жалостью. Сын её стоял рядом. Он вечером видел свою невесту, круглолицую тринадцатилетнюю девочку из соседней деревни. Он испугался и удивился такой внезапной смерти отца, но был слишком взволнован любовью, что сильнее любви к отцам, и забыл, что все страдания этого мира - от любви… Он был легконогий юноша, и Шива позавидовал бы красоте его темного торса, черно-синим волосам, блестящим глазам под длинными ресницами. Отцовскую медную бляху он надел на свою крепкую руку и отправился в город. Сперва он только гонялся за опытными рикшами, запоминая английские названия улиц; потом сам стал зарабатывать, готовясь к своей семье, своей любви. Но однажды, прибежав домой, он опять услышал страшную весть: невеста его ушла в город и пропала. Отец невесты, полный и сытый старик, три дня разыскивал её и, должно быть, что-то узнал, потому что вернулся успокоенный. Он вздыхал, выражая притворную покорность судьбе; он был лукавый, как все торговцы. От него нельзя было добиться правды, а женщины все слабы, и молодой рикша понимал это. Просидев двое суток дома, не притрагиваясь к пище, только жуя бетель, он, наконец, очнулся и опять убежал в Коломбо. О невесте он, казалось, забыл. Он бегал, жадно копил деньги - и нельзя было понять, во что больше он влюблен: в свою беготню или в те монетки, что собирал за нее. Благополучно и с виду даже счастливо проработал он так с полгода. И вот сидел он как-то утром, вместе с другими рикшами, под баньяном, когда у одного из бунгало показался человек в белом - европеец, англичанин. Стая рикш налетела на него, но человек, грозно взмахнув тростью, выбрал седьмой номер, он показался ему сильнее прочих. Европеец был невысок и крепок, в золотых очках, с черными короткими усами и оливковым цветом лица, на котором солнце и болезнь печени уже оставили свой смуглый след. Глаза его смотрели как-то странно, будто ничего не видя, деревянный голос его был тверд и спокоен. И рикша понесся на Йорк-Стрит, лавируя среди других рикш, бегущих взад и вперед. Был конец марта, самое знойное время. Уже с утра было жарко, как в полдень. Но рикша бежал быстро, и ещё ни одной капли пота не было на его спине. В самом конце улицы он вдруг остановился, и англичанин удивленно услышал: «Бетель». Не ответив, он ударил рикшу тростью по лопаткам, но тот только дернул плечом и стрелой полетел к лавкам. «Не убивай, не воруй, не прелюбодействуй, не лги и ничем не опьяняйся», - заповедал Возвышенный. Но смутно звучала эти заповеди в сердце рикши… Сунув бетель в рот, рикша опять побежал по направлению в город (Форт, как называют его англичане). Англичанин рассеянно смотрел вокруг… Возле старого голландского здания они остановились. Англичанин ушел пить чай и курить сигару, а рикша бросил оглобли и сел у дерева дожидаться его. О чем думал этот юноша, уже вкусивший самой сильной отравы - любви к женщине? Мара ранит, но Мара и залечивает раны; Мара вырывает что-то из рук человека, но Мара и разжигает человека снова схватить отнятое… Затем англичанин долго бродил по улицам; а рикша ходил позади англичанина, возя за собой свою колясочку. В полдень англичанин ушел в пароходную контору, а рикша купил дешевых папирос и выкурил пять штук подряд. Сладко одурманенный, сидел он против конторы и смотрел на своего седока и других англичан, обсуждавших обед в честь прибытия парохода из Европы. До обеда, до вечера было ещё далеко. И опять побежал рикша, - на этот раз к отелю, - и опять, как собака, сел на мостовую, смотря на толпу только что прибывших из Европы, у каждого из которых в душе было то, что заставляет человека жить и желать сладкого обмана жизни. А рикше, рожденному на земле первых людей, разве не вдвойне был сладок этот обман? Разве та, что пропала в этом городе, была хуже женщин в белых нарядах, идущих мимо него и пробуждающих вожделение? У нее была смуглая кожа и круглые сияющие глаза, в которых детская робость уже смешивалась с радостным любопытством жизни, с затаенной женственностью, нежной и страстной. Вскочив с места, рикша побежал в ближайший бар, где вытянул целый стакан виски. Смешав этот огонь с бетелем, он обеспечил себя блаженным возбуждением до самого вечера. Пьян был и англичанин, выйдя из отеля. Не зная, как убить время, он приказал везти себя сперва на почту, где опустил в ящик три открытки; от почты - к саду Гордона, куда даже не зашел, а потом - куда глаза глядят: к Черному Городу, к рынку, к реке Келани. И пошел, пошел мотать его пьяный и с головы до ног мокрый рикша, возбужденный ещё и надеждой получить целую кучу центов. Он бежал в самую жару в угоду англичанину, не знавшему, как дотянуть до обеда, точно спасаясь от кого-то… Потом англичанин приказал вернуться в Форт, побрился, купил сигары, сходил в аптеку… Рикша, мокрый, похудевший, смотрел на него уже неприязненно, глазами собаки, чувствующей приступы бешенства… В шестом часу он побежал к бунгало англичанина, мимо баньяна, под которым сидел ещё утром в жажде заработка от этих беспощадных и загадочных белых людей, в упрямой надежде на счастье. В течение получаса рикша отдыхал, пока англичанин переодевался к обеду. Сердце у него колотилось как у отравленного, губы побелели, черты лица обострились, глаза ещё больше почернели и расширились. Солнце меж тем закатилось. Пожилая девушка сидела на террасе. Увидев её с улицы, во двор зашел старик-индус, немой заклинатель змей. Старик уже вынимал из-за пояса свою тростниковую дудку, как рикша вскочил и криками прогнал его. Уже в темноте вышел англичанин, и рикша покорно кинулся к оглоблям… Была ночь, когда он подбежал к большому ярко освещенному двухэтажному дому, большой балкон которого уже белел скатертью длинного стола и смокингами сидевших за ним. Рикша номер семь подлетел к балкону. Гость выскочил из колясочки, а рикша понесся вокруг дома, чтобы попасть во двор, к другим рикшам, и, обегая дом, вдруг шарахнулся назад, точно его ударили в лицо палкой: из окна второго этажа - в японском халатике красного шелка, в тройном ожерелье из рубинов, в золотых широких браслетах - на него глядела круглыми сияющими глазами его пропавшая невеста. Она не могла видеть его внизу, в темноте, но он сразу узнал её. Сердце его не разорвалось, оно было слишком молодо и сильно. Постояв с минуту, он присел под вековой смоковницей и смотрел на стоявшую в раме окна, до тех пор, пока она не ушла. А затем он вскочил, схватил оглобли и пустился бежать, - на этот раз уже твердо зная, куда и зачем. «Проснись! - кричали в нем тысячи беззвучных голосов его предков. - Стряхни с себя обольщения Мары, сон этой краткой жизни! Тебе ли спать, отравленному ядом. Все скорби от любви - убей её! Недолгий срок пребудешь ты в покое отдыха, пока снова не переродишься в тысяче воплощений». Рикша забежал в одну из лавочек, жадно съел чашечку риса и кинулся дальше. Он знал, где живет тот старик-индус… Рикша вбежал в хижину, а назад выскочил с большой коробкой от сигар. Он заплатил за нее большую цену, и то, что в ней лежало, шуршало и стукало в крышку тугими кольцами. Зачем-то захватив с собой колясочку, он прибежал на пустой плац Голь-Фэса, темневший под звездным небом. Он в последний раз бросил тонкие оглобли и сел уже не на землю, а на скамью, сел смело, как белый человек. За свой фунт он потребовал самую маленькую и самую смертоносную. Она была сказочно красива и необыкновенно злобна, особенно после того, как её помотали в деревянной коробке. Укус её огненно жгуч и с головы до ног пронзает все тело несказанной болью. Ощутив этот огненный удар, рикша колесом перевернулся на скамье. Он потерял сознание, чтобы снова и снова ненадолго приходить в себя, расставаясь с жизнью, памятью, зрением, болью, радостью, ненавистью и любовью… Дней через десять, в сумерки перед грозой, к большому русскому пароходу, готовому уже отплыть, прибыла шлюпка, в которой сидел седок рикши номер семь. Капитан сперва наотрез оказался взять его на борт, но после настойчивых просьб уступил и поселил в свободную каюту. Пароход уже снялся с якоря, когда сверкнула яркая молния. Англичанин оглянулся на свинцовую даль океана и скрылся в каюте. До обеда он писал что-то в толстой тетради, и выражение его лица было тупо, и вместе с тем удивленно. Затем оделся к обеду и вышел к команде, которая встретила его преувеличенно любезно, щеголяя друг перед другом знанием английского языка.Затем оделся к обеду и вышел к команде, которая встретила его преувеличенно любезно, щеголяя друг перед другом знанием английского языка. Он отвечал им не менее любезно, рассказал о своем пребывании в Индии, на Яве и на Цейлоне, где захворал печенью и расстроил нервы. Капитан, человек с умными и твердыми глазами, во всем старающийся быть европейцем, завел речь о колониальных задачах Европы. Англичанин внимательно слушал, отвечал складно, будто читал хорошо написанную статью. И порой смолкал, прислушиваясь к шороху волн в темноте за открытыми дверями. Влажно дуло из этой тьмы свободным дыханием чего-то от века свободного. Беззвучно и широко распахивалась вокруг парохода голубая бездна, чернотой заливало горизонты - и оттуда, как тяжкий ропот самого творца, ещё погруженного в довременный хаос, доходил мрачный и торжественный гул грома. И тогда англичанин как бы каменел на минуту. - В сущности, это страшно! - сказал он своим мертвым, но твердым голосом после одного особенно ослепительного сполоха. - И страшнее всего то, что мы не думаем, не чувствуем, разучились чувствовать, как это страшно - эта бездонная глубина вокруг. Наверное, очень жутко быть капитаном, но не лучше лежать в каюте, за тончайшей стеной которой всю ночь кипит эта бездонная хлябь… Да, разум наш слабей, чем разум зверя. У зверя, у дикаря есть хотя бы инстинкт, а у нас, европейцев, он выродился. Мы ничего не боимся, даже смерти не боимся по-настоящему, ни жизни, ни тайн, ни бездн, нас окружающих! Я участник бурской войны, я убивал людей сотнями - и вот нисколько не страдаю от того, что я убийца. Я даже не думаю об этом никогда… Ветер дул сильнее, черная тьма шумела тяжелее. Чувствовалось, как снизу что-то нарастает, приподнимает, потом расступается. Команда вышла. Остался один капитан. - Нам страшно только то, - сказал англичанин, - что мы разучились чувствовать страх! Бога в Европе давно уже нет. Мы, при всей своей деловитости и жадности, как лед холодны и к жизни, и к смерти: если и боимся её, то рассудком. Мы, спасаясь от собственной тупости и пустоты, бродим по всему миру, притворно им восторгаясь. Но только здесь, на земле древнейшего человечества, в этом потерянном нами эдеме, который мы называем нашими колониями и жадно ограбляем, среди грязи, чумы и цветных людей, обращенных нами в скотов, только здесь чувствуем в некоторой мере жизнь, смерть, божество. Порабощение мы, люди железного века, называем нашими колониальными задачами. И когда этот дележ придет к концу, когда в мире воцарится какой-нибудь новый Рим, английский или немецкий, тогда повторится Апокалипсис… Будда, говоривший: «О вы, князья, обращающие друг против друга жадность свою, ненасытно потворствующие своим похотям!», понял, что значит жизнь Личности в этом мире, который мы не постигаем, - и ужаснулся. Мы же возносим нашу Личность превыше небес, сосредоточиваем в ней весь мир, что бы там ни говорили братстве и равенстве, - и вот только в океане, где чувствуешь, как растворяется человек в этом страшном Все-Едином, - только там понимаем в слабой мере, что ́ значит эта наша Личность… - Знаете ли вы, - спросил он капитана, - буддийскую легенду о вороне? Слон бежал с горы к океану; он бросился в волны, и ворон, томимый «желанием», кинулся за ним. Слон захлебнулся, и ворон стал жадно клевать его тушу. Когда же очнулся, то увидал, что отнесло его далеко в море, и закричал ворон жутким голосом, тем, которого так чутко ждет Смерть… Ужасная легенда! Из темноты раздались звуки склянки. Капитан, посидев из приличия ещё минут пять, ушел. Ушел и лакей. Англичанин потушил свет. Во мраке шум волн сразу стал как будто слышнее, сразу раскрылось звездное небо. Пароход переваливался с одной волны на другую, и в снастях его носились то в бездну кверху, то в бездну книзу, Канопус, Ворон, Южный Крест, по которым ещё мелькали отдельные сполохи. © Наталья Бубнова

Знаменитый римский драматург Публий Теренций (190–159 гг. до н. э.), по прозвищу Афр (Африканец), был родом из Карфагена. В Рим он попал в качестве раба в дом сенатора Теренция Лукана. Хозяин обратил внимание на одаренного юношу, дал ему образование и отпустил на волю. Став вольноотпущенником, Теренций сохранил свои дружеские отношения, приобретенные в доме хозяина, с Публием Корнелием Сципионом, будущим завоевателем Карфагена и его друзьями: Гаем Лелием, Луцием Фурием Филом (позже – консулом 136 года) и Спурием Муммием, братом будущего разрушителя Коринфа Луция Муммия. Из пролога к пьесе Adelphi некоторые ученые выводили даже заключение, что Сципион и Лелий помогали Теренцию писать комедии. Литературный кружок Сципиона, к которому принадлежал Публий Теренций Афр, стремился примирить разные слои римского общества, проповедуя их взаимное согласие. Распространение гуманных взглядов члены кружка думали положить в основу социального мира. Подобные идеи пронизывают и творчество Теренция. В устах старика Симона, героя комедии «Девушка с Андроса», так звучит положительная программа поведения молодого человека (Симон говорит о своем сыне):

«Так жил он. Всех легко переносил, терпел:
С кем вместе был, тем отдавался полностью.
Ко вкусам их приспособлялся, никому
Наперекор, ни перед кем другим никак
Не выделялся. Легче так всего найдем
Друзей и имя доброе без зависти»
(ст. 61–66; пер. А. Артюшкова).

Комедии Теренция

Публий Теренций Афр и по происхождению, и по образованию был далек от народного италийского театра. Ему был близок гуманистический дух новоаттической комедии (Менандра и Аполлодора). Теренций написал 6 комедий. Все они – очень близкие к подлинникам переделки комедий Менандра , самого изящного и скромного из новоаттических драматургов. Язык у Теренция чист и правилен, версификация его хороша; план комедии продуман и исполнен прекрасно; женщины и семейный быт изображены без пошлых выходок; форма пьес художественна. Но персонажи Теренция бледны, комический элемент слаб, политического одушевления и сильных страстей нет. Диалог идет у Теренция Афра спокойно, в нем нет ни душевного волнения, ни блестящего остроумия, свойственных другому крупному римскому комедиографу – Плавту ; нет и намеков на италийский быт, которые иногда позволял себе Плавт. У Публия Теренция не было творческой фантазии, он брал все содержание своих комедий целиком из Менандра, но почти всегда составлял из двух его пьес одну. Теренций не был любимцем массы публики, как Плавт; ему пришлось два раза с горечью видеть, что зрители уходили с его комедии смотреть на бои гладиаторов и представления фокусников; но он напрасно обижался этим: иного и нельзя было ждать. Теренций сам искал одобрения немногих образованных людей, для которых хороший план, нравственный тон, поучительная развязка его пьес были привлекательнее грубой натуральности и безнравственных интриг простонародных комедий Плавта.

Публий Теренций Афр

Комедии Теренция принадлежат к жанру римской паллиаты . Их названия: «Девушка с Андроса», «Сам себя наказывающий», «Евнух», «Формион», «Свекровь», «Братья». Теренций разрабатывал благородный вариант традиционных масок паллиаты: его молодые люди скромны и почтительны к отцам («Свекровь», «Братья»), гетеры человечны и добры к своим любовникам («Свекровь», «Евнух»), в отличие от жестоких и скупых стариков Плавта старики Теренция предстают не только снисходительными к поступкам сыновей, но даже жестоко казнящими себя за суровое отношение к детям («Сам себя наказывающий»).

Традиционная злая свекровь, один из характерных персонажей народного фарса, оказывается воплощением душевного благородства и самоотверженности. Так, в комедии «Свекровь» Теренций рисует образ доброй Состраты, готовой вместе со своим мужем удалиться в деревню, чтобы не быть в тягость невестке:

«То, что вам удобно, к чести и моей пойдет:
Решилася отправиться с отцом твоим в деревню я,
Присутствие мое мешать не будет, не останется
Предлога не вернуться Филумене»
(ст. 586–589; пер. А. Артюшкова).

Теренций пользуется и приемом контаминации, но (в отличие от Плавта) делает это так, чтобы не пострадали последовательность изложения, целостность сюжета и характеры действующих лиц. В прологах комедий Теренция отсутствует экспозиция: его пьесы не предваряются пересказом содержания, и действие строится так, чтобы заинтересовать зрителя развитием событий на сцене. Прологи посвящены литературной полемике и близки к римскому ораторскому искусству II в. до н. э. Так, и в прологе к пьесе «Сам себя наказывающий» Теренций ставит на обсуждение зрителей один из злободневных вопросов:

«Твердит старик-поэт из зложелательства,
Что автор вдруг принялся за поэзию.
Не на свое надеясь дарование,
А полагаясь на талант друзей своих.
Но это вы решите и оцените,
И очень я вас всех прошу поэтому,
Чтоб речь врагов для вас не больше значила,
Чем голос добросовестных ценителей»
(ст. 24–31; пер. А. Артюшкова).

В прологах Теренция нашли отражение его взгляды на отношение к творческому наследию литературных предшественников (в ответ на обвинения поэта в недостаточно бережном обращении с греческими оригиналами). Поставлен также вопрос о значении эстетических вкусов публики: успешная постановка пьесы Теренция «Свекровь» осуществилась только на третий раз, так как в первый раз публика перебежала на представление канатных плясунов, а во второй раз зрители предпочли ей гладиаторские игры.

Язык комедий Теренция Цезарь назвал «чистой речью». Это язык образованных римлян, освобождающийся от архаических форм и стремящийся к стилистическому совершенству. В средние века и в эпоху Возрождения язык Теренция считался образцом классического латинского литературного языка.

В новое время последователем Теренция был Мольер , подражавший «Формиону» в «Плутнях Скапена» и «Братьям» в «Школе мужей». Своим предшественником Теренция считали в XVIII в. теоретики жанра «слезной комедии». С большим интересом отнесся к драматургической технике Теренция видный представитель немецкого просвещения Лессинг в своей «Гамбургской драматургии».

Краткое содержание комедий Теренция

Вот краткое содержание комедий Теренция в том порядке, в каком они, скорее всего, ставились на сцену.

Теренций «Девушка с Андроса» – краткое содержание

«Девушка с Андроса» (или «Найденная дочь») была дана в 166 году на Мегалесских играх. Афинянин Памфил, сын Симона, приобрел такую хорошую репутацию, что Хремес, богатый человек, хочет отдать за него свою дочь, которой назначил большое приданое и в чьей руке отказал молодому человеку Харину, тоже афинянину. День свадьбы уже назначен; но Хремес узнает, что у Памфила есть любовница, Гликерия, уроженка остров Андроса, живущая в Афинах в доме умершей гетеры, которая считалась её сестрой. Хремес берет назад свое обещание, к большой досаде отца Памфила, Симона. Тот ссорится с сыном и велит заковать в цепи своего раба Дава, которому прежде доверял. Неожиданно приезжает из Андроса родственник умершей гетеры, и по разговорам с ним оказывается, что Гликерия – дочь Хремеса, который когда-то потерпел близ Андроса кораблекрушение и бросил там младенца. В радости, что нашлась дочь, которую считал погибшей, Хремес соглашается отдать ее за Памфила, а другую дочь, отдает за Харина, который любит ее.

Теренций «Свекровь» – краткое содержание

В комедии «Свекровь» (Hecyra) Теренций изображает, как юноша Памфил любит гетеру, но по желанию родителей бросает ее и соглашается жениться на другой девушке. Гетера великодушно отказывается от всяких притязаний. Он женится, но уезжает, не начав брачной жизни с женой. Во время его поездки женарожает ребенка. Её свекор и свекровь (отец и мать Памфила) радуются рождению внука; но молодая женщина говорит своей матери, что до того как она стала невестою Памфила, её изнасиловал негодяй, которого она не знает. В дело вмешивается гетера; благодаря ей, оказывается, что отцом ребенка был сам Памфил; пьяный он изнасиловал девушку, лица которой не рассмотрел. Теренций оканчивает комедию всеобщим примирением.

Теренций «Сам себя наказывающий» – краткое содержание

В комедии Теренция «Сам себя наказывающий» (Heautontimorumenos) Менедем, шестидесятилетний старик, сердится на своего сына Клиния за его любовь к Антифиле, дочери неизвестной коринфянки. Он осыпает его такими упреками, что тот убегает из отцовского дома и уезжает в Азию служить наемником. Старик Менедем горько раскаивается и решает наказать себя за суровость к сыну, самой тяжелой земледельческой работой и всяческими лишениями. Через несколько времени Клиний возвращается и останавливается у соседа, Хремеса, чей сын Клитифон – его друг. У Клитифона тоже есть любовница, жениться на которой не дозволяет ему отец. Хитрый раб Сир разными интригами обманывает стариков. Наконец открывается, что возлюбленная Клиния Антифила – брошенная в младенчестве дочь Хремеса. Обрадованный Менедем позволяет сыну жениться на ней, а Клитифон обещает исправиться.

Теренций «Формион» – краткое содержание

Теренций «Евнух» – краткое содержание

«Евнух» – пьеса замечательная по стройности плана и обрисовке характеров. В ней оказывается одураченным хвастливый начальник наемников; благородная, великодушная гетера Таида освобождает из его рук купленную им девушку и возвращает ее брату; с согласия брата, она выходит за Херея, который прокрался в дом Таиды, выдавая себя за евнуха. Таида становится женою своего любовника Федрия, брата Херея.

Теренций «Братья» – краткое содержание

«Братья» (Adelphi) – лучшая из всех комедий Теренция. Её план, развитие его, характеристика лиц – все в ней превосходно. Сюжет изобилует неожиданными поворотами.

Теренция волновала проблема воспитания молодежи. Он выступал за смягчение традиционной римской системы воспитания, но вместе с тем возражал и против рабского следования чуждым для Рима образцам. Этой проблеме и посвящена пьеса «Братья». В этой комедии Теренций отступил от греческого оригинала («Братьев» Менандра), дав ей свою собственную концовку. Краткое содержание «Братьев» таково: у аттического селянина, рачительного и трудолюбивого хозяина Демеи, два сына – Эсхин и Ктесифон. Есть у Демеи и холостой брат, Микион, живущий в городе. Одного из своих сыновей (Эсхина) Демея отдает на воспитание Микиону. Но братья имеют разные взгляды относительно принципов воспитания. Микион – сторонник снисходительного воспитания, он разрешает Эсхину любые вольности и траты, требуя от него только одного – говорить правду, не скрывая никаких своих поступков. Устремления Микиона направлены на пробуждение в своем воспитаннике чувства собственного достоинства. Демея, наоборот, держит своего сына Ктесифона в чрезвычайной строгости, постоянно следит за ним, ни на минуту, как ему кажется, не оставляя без надзора. Молодые люди получают разное воспитание. Сюжетная линия пьесы развивается на основе темы любви. Каждый из молодых людей влюблен. Возлюбленная Эсхина Памфила из обедневшей семьи, она уже ждет ребенка, и Эсхин обещал жениться на ней, но не решается еще сказать об этом дяде. Ктесифон влюблен в арфистку. Помогая своему брату, Эсхин похищает арфистку у сводника. Демея, узнав о всех проступках Эсхина, упрекает своего брата за попустительство, говоря, что живущий с ним в деревне Ктесифон не способен на такие проделки. Но затем выясняется, что похищение было совершено как раз для Ктесифона. Эсхин же собирается жениться на своей возлюбленной Памфиле. Казалось бы, что Демея проиграл и должен сознаться, что его система воспитания хуже – он позволяет Эсхину жениться и не вмешивается в связь Ктесифона с арфисткой. Но Теренций предлагает новую неожиданную концовку пьесы. Демея вдруг решает изменить свой характер, желая быть для всех добрым. Он уговаривает своего брата Микиона жениться на матери Памфилы, бедной, но честной женщине, и отпустить на волю раба Сира, помогавшего в похищении арфистки. Таким образом, Теренций не отдаёт предпочтения ни тому, ни другому принципу воспитания.